Дженнифер Кларк – За рулем империи. История и тайны самой могущественной династии Италии (страница 9)
Монументальный дворец был разделен на апартаменты, и семья Вирджинии заняла первый этаж. За отсутствием средств былое величие и роскошь значительно потускнели. Княгиня Джейн распродала за наличные деньги богато украшенное серебро и заменила его копиями. Полученные средства она тратила на развлечения своих друзей-аристократов, а за ужином у нее редко собиралось меньше двадцати гостей. Женщины вели праздную жизнь: посещали или давали ужины, играли в бридж или нарды. Мужчины играли в гольф или занимались другими видами спорта, ходили на охоту и до поздней ночи играли в карты.
У Вирджинии было счастливое детство – во всяком случае, если судить по воспоминаниям княгини Джейн. «Годы, проведенные в палаццо Барберини с Карло и детьми, стали для меня золотым временем; теперь я жалею лишь о том, что мало времени посвящала семье, всю себя отдавая забавам и удовольствиям», – писала она в своих мемуарах. Однако брак ее не был безмятежным. Джейн постоянно искала новых развлечений, тогда как Карло для счастья довольно было спокойной жизни в поместье и игры в поло, с которой именно он познакомил Италию.
От матери Вирджиния переняла любовь к развлечениям, ее живой нрав и чувство юмора. Она была невероятно обаятельной, но было в ней и что-то тревожащее. Строптивостью она превосходила мать, которая утверждала, что ссорилась с князем Карло раз в неделю. Даже от фотографии, где Вирджинии семнадцать лет, исходит ее необыкновенная, почти что бунтарская харизма. На этом снимке она в брючном костюме из мягкой, струящейся ткани, волосы рассыпались по плечам, рукой она гладит леопарда, разглядывая его с напряженным, почти что печальным выражением лица.
«Лицо ее не было лицом человека с обычной или заурядной судьбой, – писала о ней мать. – Разумеется, Вирджинии было мало того, чем довольствуются другие женщины».
Эдоардо, который часто приезжал в Рим, был худощавым молодым человеком, зачесывавшим волосы на прямой пробор, по моде того времени. Впрочем, заурядную внешность он с лихвой компенсировал природным обаянием, остроумием и умением ввернуть меткое словцо. Он свободно владел английским и французским, достаточно повидал мир. В палаццо Барберини он начал приезжать, когда овдовевшая княгиня Джейн стала устраивать партии в бридж. Там он и познакомился с Вирджинией, в которой его, должно быть, привлекло остроумие и беззаботное обаяние.
Она же обратила на него внимание, поскольку он был наследником «Фиата», о чем свидетельствуют и воспоминания невестки Вирджинии Кэй, в 1918 году перебравшейся в Рим вместе со своей богатой разведенной матерью и примерно в 1921 году влюбившейся в привлекательного младшего брата Вирджинии Раньери. Она была на год старше Вирджинии, но отношения у них не заладились. Кэй, мечтавшая стать художницей, презирала праздный и бессмысленный образ жизни, который вели семья Раньери и его ближайшее окружение. Вирджиния, по ее мнению, унаследовала все недостатки княгини Джейн и ни одного ее достоинства. Она была «своенравной, эгоистичной, амбициозной и привлекательной и пользовалась своим именем для того, чтобы получить все что хотела, то есть деньги», – писала Кэй в своем горьком письме о семействе Бурбон-дель-Монте – единственном уцелевшем, помимо писем княгини Джейн. Семья Раньери же в свою очередь видела в Кэй «нищую интеллигентку».
Детство Эдоардо в Турине было безоблачным, но в то же время довольно скучным. К моменту знакомства с Вирджинией он уже начал понемногу накапливать длинную череду корпоративных титулов с неизменной приставкой «заместитель председателя», предшествующей его имени. Отец его был суровым и немногословным и гораздо больше времени проводил на работе и даже дома то и дело устраивал рабочие совещания. Мать Эдоардо Клара обожала его, но с годами все больше отстранялась от семейной жизни. Кэй считала Эдоардо «мерзавцем, обладавшим меж тем каким-то необъяснимым обаянием – каким всегда обладают мерзавцы».
Турин не шел ни в какое сравнение с великолепием Рима – и Вирджинии было там тесно. Джейн вскоре поняла, что Эдоардо интересуют вовсе не карты и нарды, и в один прекрасный день, когда молодой наследник империи «Фиат» вновь провел с Вирджинией полдня и целый вечер, заметила, что скоро эти встречи станут поводом для сплетен и пересудов.
– Он попросил моей руки, и я согласилась, потому что люблю его, – заявила Вирджиния матери.
Сам факт того, что девушка приняла это предложение, не посоветовавшись с матерью, был довольно смелым шагом, учитывая строгие нравы той эпохи, когда родители выбирали или, во всяком случае, рекомендовали подходящую партию для молодой девушки. Ее согласие стало одним из первых примеров стремления на протяжении всей жизни нарушать правила, определявшие существование высшего класса, которое впоследствии принесет немало страданий.
Джейн нравился ее новый зять Эдоардо, но после знакомства с Джованни, когда тот вместе с сыном приехал в Рим просить руки Вирджинии, она осталась в некотором замешательстве.
«Суровый взгляд его металлически-холодных глаз встревожил меня; не передать словами, насколько мне стало не по себе – ведь мне так хотелось поладить с новой семьей моей дочери», – писала она в своих мемуарах. На семейных мероприятиях Джованни избегал Джейн, делая вид, что не понимает ее итальянского.
«Никогда за всю свою жизнь не случалось мне столь сильно желать чьей-то дружбы и столь мало в этом преуспеть, как в отношениях с ним», – вспоминала она.
Очевидно, княгиня Джейн хотела поладить с новыми родственниками дочери; при этом совершенно неясно, отчего Джованни с самого начала невзлюбил и отвергал ее. В конце концов, этот брак был для его сына выгодной партией в общественном отношении. Быть может, его раздражала ее необычная манера поведения или же попросту то, что она открыто выражала свою точку зрения, чего, по его мнению, женщина делать не должна.
Эдоардо и Вирджиния поженились 8 июня 1919 года, в теплый, погожий день. Вирджиния выбрала живописнейшую церковь Рима – Санта-Мария-дельи-Анджели-э-дей-Мартири, – продемонстрировав талант к декорированию, о котором не раз еще заявит. Церковь эта, возведенная над величественными древними руинами бань Диоклетиана по проекту Микеланджело, является одним из немногих мест, где благодаря гению эпохи Возрождения сохранился до наших дней дух Древнего Рима. Огромные бани Диоклетиана, построенные в 298 году нашей эры, на пике расцвета Римской империи, простирались далеко за пределы площади Республики, которая сейчас находится перед церковью. Как и многие другие архитекторы того времени, Микеланджело гордился тем, что добился таких же грандиозных масштабов, как и его римские предшественники, и сегодня Санта-Мария-дельи-Анджели является одной из самых больших церквей Рима. Гости заблудятся в ее стенах, предупреждала княгиня Джейн Вирджинию.
– Она будет переполнена, потому что я хочу пригласить всех бедняков из общественных столовых (там они с Джейн работали добровольцами во время войны), – сказала ей Вирджиния. И пригласила: в церкви было так многолюдно, что жених и невеста с трудом пробирались от алтаря к выходу.
Неясно, как Джованни и Клара отнеслись к столь великодушному приглашению и как чувствовали себя, сидя рядом с «бедняками из общественных столовых». Затем пара принялась развлекать 150 гостей в палаццо Барберини и еще 300 – в столовой на Виа Мантова по просьбе Вирджинии. В медовый месяц они отправились в Венецию на выполненном по спецзаказу автомобиле «Фиат».
К моменту свадьбы Эдоардо и Вирджинии Джованни сделался одним из влиятельнейших бизнесменов Италии, а семейство Аньелли прочно закрепило свои позиции в рядах местной элиты, куда, помимо прочего, входили также Пирелли из Милана и Перроне из Генуи. А все потому, что Джованни сумел воспользоваться возможностями, которые дала ему Первая мировая война. В 1915 году, когда Италия вступила в нее, в стране было всего четыре компании, способные производить военные самолеты: «Фаббрика Итальяна Мотори Ньоме-е-Роне», «СИТ», «Савойя» и «Ньюпорт-Макки». На каждой из них трудилось около 60 рабочих, которые могли производить шесть-семь самолетов в год. Лидерами в этой отрасли были Франция и Англия, а в Италии лишь немногие компании могли проектировать и производить двигатели для летательных аппаратов. Спустя год число рабочих резко выросло до 2000. Правительство предложило им щедрые контракты и низкие цены на сырье, дабы побудить производителей автомобилей и другие специализированные предприятия диверсифицировать производство и начать работать на авиационную промышленность, всего за год достигшую объемов отдельной новой отрасли. В 1916 году Джованни учредил новую компанию, «Сочиета Итальяна Авиационе», а к 1917-му она уже выпустила свой первый самолет, SIA 7. В 1917 году «Фиат», приобретя компанию «Диатто» и переименовав ее в «Фиат Сеционе Материале Ферровиарио»[3], запустил производство поездов. Это был очередной хитрый ход Джованни, который знал: война закончится, а поезда будут нужны всегда.
Такие компании, как «Фиат», или новые авиационные фирмы, вроде той, что основал инженер Джорджо Капрони, оказались внезапно в весьма выгодном положении. Правительство гарантировало им контракты на производство оружия, поездов, грузовиков, самолетов и всевозможных расходных материалов при крайне ограниченном контроле, а то и вовсе без него. Контракты зачастую составлялись без соблюдения каких-либо строгих требований, нередко становясь объектом конфликта интересов различных правительственных чиновников. Многие производственные предприятия открыто наживались на войне, и по окончании военных действий правительство учредило особую комиссию для проведения расследований. В числе прочих проверки коснулись и «Фиат», но из-за отсутствия ряда документов факт наживы так и не удалось доказать.