Дженнифер Адам – Последняя Ветрожея (страница 3)

– Я просто говорю…

Голос нахмурилась и вскинула руку.

– Нет! – проворчала она. – Кони-бури – не рабочие клячи, которых можно обуздать и заставить работать. Они не упряжные пони и не верховые лошади. Они – сами стихии во плоти. Они красивы, да, и сильны, но также дики и опасны. Видите ли…

Но её снова перебили.

– А ещё кони-бури не реальны. – Мужской голос прорвался сквозь вязь её слов. – Мы пришли сюда, чтобы послушать правдивые истории, а не детские побасёнки и старые предания.

Ропот споров разрастался. Одни слушатели соглашались, другие возмущались его грубостью по отношению к Голосу.

Кто-то выкрикнул:

– Нам без надобности кони-бури. Мы хотим про Ветрожею. Расскажи нам о последней ведьме ветра. Расскажи нам историю о трёх перьях.

Его слова были встречены одобрительными возгласами.

Голос нахмурилась. Она свивала узловатые нити в своих скрюченных пальцах, постукивая по каждой бусинке длинным ногтем. Через некоторое время она трижды ударила клюкой о землю.

– Будь по-вашему, – сказала она и сунула бечёвку обратно в торбу. Затем достала другую, сплетённую из чёрной, белой и коричневой нитей и стягивающую три пера.

Брида подалась вперёд, в ушах у неё звенело любопытство.

– Некоторое время тому назад жила-была одна дама – Мелианна из Айдлуильда, – которая ничего на свете не желала так сильно, как иметь своё дитя, и вот она отправилась к Ветрожее на Маревые скалы, чтобы испросить у той чары.

Слова Голоса сделались теперь мягче и окрасились печалью.

– Ветрожея предупредила, что заклинание может обернуться иначе, чем та надеялась, но дама настаивала. Тогда Ветрожея опустила руку в карман своего плаща и достала три пёрышка: одно от воробья, одно от горлицы и одно от вороны. Она развеяла их по ветру, чтобы тот донёс желание дамы до ушей Великой Матери.

Даме не было дано единственное дитя.

Девять месяцев спустя она родила трёх – сёстры родились с разницей в несколько мгновений.

У первой были глаза как небо, а волосы такие светлые, что их называли серебряными. У второй были каштановые волосы и глаза цвета нагретой солнцем земли. А у третьей… у неё глаза были зелёные и тёмные, как жадно оберегаемая тайна, а волосы – как тени в полночь.

О, как ликовали господин и дама! Они называли своих дочерей Утро, Полдень и Вечер и любили их всем сердцем.

Но не все в усадьбе разделяли их радость. Кормилица уехала прежде, чем малышки увидели своё третье лето.

– Дело в той умненькой, что с глазами цвета клевера, – сказала она. – Что-то не вполне… Ох, не могу я подобрать слова. Мне пришло время уходить, вот и всё.

Тон Голоса изменился, и она наклонилась вперёд, пальцы её вились вдоль нитей и перьев, что она держала в руках.

– Дама любила своих дочерей и закрывала глаза на неприглядные истины. Но слуги видели и шептались. Некоторые из них уходили и больше не возвращались.

Когда девочкам исполнилось девять лет, дама привела их к Ветрожее на Маревые скалы, чтобы та прочитала их будущее, как было в обычае в те времена. Они три дня не убирали и не расчёсывали волос, чтобы ветер, дыхание Великой Матери, запутал истории их судеб в длинных растрёпанных прядях, где Ветрожея могла бы их угадать.

– Мои дочери, – объявила дама, почтительно склонив голову.

Ветрожея поманила девочек ближе, чтобы рассмотреть колтуны в их волосах. Но зеленоглазая дочь достала из кармана юбки серебряный нож с костяной рукояткой. Быстрее, чем жалит скорпион, она отрезала клок своих волос и, выпевая слова из дыма и тени, бросила в Ветрожею связующие чары.

Ветрожея потянулась к небу, но не успела призвать бурю на свою защиту. Силы юной девочки были уже темны и могущественны.

Посему Ветрожея сделала то единственное, что пришло ей в голову в ту минуту. Она бросилась со скалы и обернулась огромной орлицей, которую никто больше не видел. Голос позволила своим словам затихнуть и превратиться в рокот, дыхание, воспоминание.

– Без Ветрожеи, сплетающей ветры весны, лета, осени и зимы, времена года взревели в смятении. Мы говорили себе, что этого следовало ожидать, что Колесо года вскоре вновь найдёт равновесие. В конце концов, мы давно пользовались благословением Ветрожеи, тогда как другим общинам Топколесья не досталось этой удачи. Мы говорили себе, что сумеем приспособиться, сможем выучить ритмы погоды и без направляющей магии Ветрожеи, как приходилось делать прочим жителям королевства.

Но без Ветрожеи некому стало спрядать облака в ленты дождя над землёй, некому стало распутывать штормовые узлы и снежные затяжи, и погода стала свирепой и ненадёжной, год от года лишь ухудшаясь. Посевы засыхали и гибли, затоплялись и гибли, замерзали и гибли. Люди мёрзли, тонули, горели. Их поражало молнией или подхватывало ветром.

Без Ветрожеи некому стало читать дыхание судьбы, и хаос накрыл страну своей дланью.

Голос туго сжала перья в кулаке.

И становится только хуже. Люди голодают, а Королева Ворон…

Толпа придвинулась. Бриду толкали со всех сторон, все напряжённо вслушивались, что будет дальше.

– Что же это ты делаешь? – Внезапный вопрос матушки Магди разрезал историю, как острый клинок. Она шагала к перекрестью дорог, и плащ вился вокруг её лодыжек. Три вышитых зелёных листа – вензель ведуньи у неё груди – казалось, взблёскивал в мерцающем свете факела.

Брида завертелась на месте, ища, где бы спрятаться, но нырнуть обратно в толпу было невозможно. Люди стояли слишком плотно.

– Бертрам! Адалин! Григор! Вы заседаете в Совете Благоразумий. Вам должно доставать здравого смысла, чтобы не нарушать Закон Королевы!

Брида просунула локоть между двумя женщинами и попыталась протиснуться вглубь. Одна нахмурилась, а другая наступила ей на ногу.

– Мир, матушка Магди, – сказал Благоразумие Григор. – Это всего лишь истории.

– Ты – Благоразумие. Тебе лучше знать! Это не просто истории. Королева Ворон запретила их и…

– До замка не один день пути, и королеве нет дела до нашего глухого уголка. Позволь нам повеселиться, а?

Хор голосов согласно вторил его словам.

– Это лишь один день, – выкрикнул кто-то. – Нет вреда…

– Я узнала тебя, Митчем Флетчер. Ты из Падубных врат, что за излучиной реки, верно говорю?

– Верно, и я проделал весь этот путь со своей семьёй, только бы услышать…

Магда раскинула руки:

– Расскажи же нам, Митчем, почему вы отправились сюда на День поминания. Падубные врата – большой город, правда? У вас есть собственная речная баржа, три трактира и извоз. И всё же вам пришлось проделать такой долгий путь, через всю долину… и сколько это заняло, часов шесть? Семь?

Мужчина запереминался с ноги на ногу. Почесал грубую чёрную щетину на подбородке.

– Девять. Попали под град.

– Так зачем же ты отправился сюда? Где ваш Голос? – настаивала матушка Магди.

– Сгинула, – нехотя признался мужчина. – Схвачена людьми королевы четыре… нет, пять… лет назад.

– А что стало с теми, кто слушал, когда её взяли?

– Тоже повязаны. Больше я ничего не могу сказать. Никто не знает. – В голосе Митчема звучали обречённость и сожаление.

Матушка Магди медленно повернулась и насупила брови, когда её взгляд упал на Бриду.

– Как вы все не понимаете, что я беспокоюсь о вас? Это моя обязанность – вас оберегать! Я призываю вас обращаться к нашему Голосу, внимать её историям и делиться своими. Но не так. Отыщите её на рыночной площади или у колодца, но не на перекрестье дорог. Если королева заметит, если поймёт, как вольно здесь обходятся с её законами… что ж, тогда нас ждут неприятности много серьёзнее, чем вы можете себе вообразить.

Брида слышала недовольное бормотание: мол, из-за уксусной суровости Магди День поминания безнадёжно прокис. Она тоже была разочарована, но матушка Магди отдавала всю жизнь заботе о жителях долины и не стала бы портить праздник, если бы не была взаправду встревожена. Румянец вины заполыхал на щеках Бриды, когда Благоразумие Адалин подняла подбородок и воскликнула:

– Попридержите языки! Нам повезло, что мы под защитой ведуньи. Сколько деревень может похвастать тем же? Проявите уважение!

Ворчание сменилось покорными вздохами, смущённым шарканьем туфель по траве и неразборчивыми извинениями.

Голос сказала:

– Матушка Магди права. Да и час уже поздний. – Она прочистила горло и тряхнула оперённой бечевой. – Но запомните вот что: Королева Ворон может запретить наш День поминания, но даже она не может стереть нашу память. Она может сжечь книги и свитки на кострах, пылающих в её огромных каменных дворах, но чернила и пергамент хранят лишь росчерки историй. Пока есть те, кто рассказывает эти истории, никакому пламени их не сжечь. Королева может наслать змей, чтобы те похитили наши голоса, но бывает, что можно обойтись и без слов. – Она стукнула клюкой по пыли перекрёстка, и Брида подпрыгнула от неожиданности. – Правду не убить, – провозгласила Голос.

Согласно загудев, толпа рассеялась как опавшие листья. Брида воспользовалась случаем унести ноги, надеясь, что успеет вернуться домой с убедительной отговоркой ещё до возвращения матушки Магди.

Но она не успела.

Ведунья поймала её за запястье:

– Обожди немного, Брида, и мы пойдём обратно вместе. – Голосу она сказала: – Мне было бы легче, если бы ты их не поощряла. Моя защита имеет пределы, а внимание королевы рано или поздно обратится сюда.

– Я понимаю твоё беспокойство, матушка Магди. Но я – Голос. Кем бы я была, если бы не отметила День поминания? – Она похлопала Магди по плечу и зашагала обратно к деревне, тихонько напевая себе под нос. Перья и бечёвку она сунула обратно в торбу.