Дженни Чжан – Четыре сокровища неба (страница 57)

Сперва они берутся за Нама, потому что с ним проще всего. Ослабленное дорогой и вчерашним подвешиванием, его тело беспрекословно гнется, и когда его поднимают на ноги, я вижу, как свободно стала на нем висеть одежда. Между двумя черными соснами они закрепляют шест и накидывают на него веревку с отверстием размером с голову на конце. На этот раз это не игра.

Они накидывают петлю вокруг шеи Нама. Его челюсть больше, чем размер петли, поэтому им приходится тащить ее по его лицу. Пока они это делают, Нам не умолкает, умоляя каждого из них отпустить его.

– Вы взяли не тех китайцев, – продолжает он. – Я знаю, что мы для вас выглядим одинаково, джентльмены, я знаю! Но я не тот китаец. Зачем нам убивать Фостера? Он был для нас просто другом-конкурентом!

Как и раньше, они игнорируют его. Вместо этого Тедди выходит вперед и говорит:

– Тебя привели сюда, чтобы ты ответил за ужасное преступление, которое совершил. Ты был признан виновным судом, что находится перед тобой. Сегодня ты будешь повешен.

– Пожалуйста, – перебивает его Нам, оглядываясь по сторонам. Никто из людей в масках не двигается.

– У тебя будут последние слова? – спрашивает Тедди. Нам открывает рот. Он смотрит на каждого из нас. Когда его глаза встречаются с моими, я знаю, что это последний раз, когда я вижу их открытыми.

– Давайте выпьем, когда встретимся снова.

Чтобы веревка натянулась, потребовалось три человека. Три человека, и веревка начинает скользить по шесту, на котором она покоилась. Три человека, и ноги Нама начинают отрываться от земли. Они дергаются во все стороны. Они как будто танцуют. Я вспоминаю ночь Праздника середины осени, то, как он танцевал под звуки салютов и предлагал свое тело небу. Теперь под ним нет земли, способной его удержать. Три человека, и лицо Нама становится все краснее и краснее. Три человека, и лицо Нама становится тускло-фиолетовым. Последний вздох, затем треск. Три человека, и Лам зарывается лицом в траву. Нам падает.

– Вы ублюдки, – кричит Лам снова и снова. – Что вы наделали?

У него нет времени на долгие разговоры. Потому что он следующий. Они легко поднимают его, высокого и стройного Лама. Лама, чей позвоночник под рубашкой теперь выглядит как шипы, чьи штаны теперь свисают с бедер – самой широкой части его тела. Нас заставляют смотреть, как с головы Нама стягивают веревку. Я не хочу видеть его тело, поэтому перевожу взгляд на Нельсона. Нельсон тоже не смотрит.

– Ничего не скажешь? – спрашивает меня Линь Дайюй.

Им не составляет труда просунуть голову Лама в петлю. Его лицо острое, как у птицы, на шее видны все сухожилия и мускулы. Тедди повторяет приговор. Лам в ярости. Он не позволяет Тедди произнести ни слова без рычания. Мужчины в масках нервничают, поигрывая ружьями. Я знаю, что Лам ничего не может сделать, но я рада знать, что он даже сейчас вселяет в этих людей немного страха.

– У тебя будут последние слова? – наконец спрашивает Тедди.

– Пусть вы будете страдать, – ревет Лам. – Каждый из вас.

А потом он закрывает глаза. Его ноги отрываются от земли. Он остается висеть прямо и ровно, позволяя веревке делать свою работу.

– Следующий, – говорит Тедди. Это Чжоу. Они работают быстро. Тедди снова спрашивает:

– У тебя будут последние слова?

Мужчины, наблюдающие за происходящим, смеются, возбужденные тем, что должно произойти. Чжоу судорожно открывает рот, его обрезанный язык мечется от одного коренного зуба к другому.

– Нельсон, – говорю я человеку рядом со мной. Я думаю о том моменте, когда он спас мне жизнь от толпы у магазина, о том, как потом я отнеслась к нему с таким подозрением, когда на самом деле все, чего я когда-либо хотела – это чтобы он узнал меня, действительно узнал меня так, как я узнала саму себя. Это все, что я могу ему дать, и я очень хочу этого.

– Я кое-что хочу тебе сказать.

– Все в порядке, – говорит он. – Все в порядке.

Чжоу вешают. Это происходит быстро.

– Потому что у парня нет языка, – говорит мужчина, стерегущий меня, не обращаясь ни к кому конкретно. – Веревке меньше мяса перерезать.

Я поворачиваюсь, чтобы зарычать на него, но он просто отталкивает мою голову назад тыльной стороной ладони. Затем Тедди объявляет:

– Мальчик-скрипач.

– Нельсон, – говорю я. Его уже поднимают на ноги. – Нельсон, – повторяю я. Его глаза не отрываются от моих, карие и пристальные. Тела Нама, Лама и Чжоу лежат в стороне: три маленькие горки, которые однажды поглотит земля. – Нельсон, – зову я его в последний раз. Его голова склоняется набок, извиняясь. – Нет, – говорю я ему. – Ты был совершенством.

Даже с петлей на шее он выглядит красивым. Он стоит так ровно, как только может, спина прямая, ноги скрещены. Руки, которыми я так восхищалась, аккуратно сложены впереди. Даже сейчас, думаю я, я люблю его больше, чем когда-либо.

– Тебя привели сюда, чтобы ты ответил за ужасное преступление, которое совершил… – говорит Тедди. Слова уже знакомые, уже не пугающие, заезженные. – Не только за твою причастность к убийству Дэниела М. Фостера, но и за попрание самого страшного закона: ты возлег с женщиной не твоей расы.

– Грязный китаеза, – плюется мой охранник.

– Узкоглазый пес, – добавляет другой.

– Держу пари, она молила о хорошем белом члене, – орет третий. Люди в масках одобрительно кричат, пока лес вокруг нас не наполняется звуками.

– Ты был признан виновным судом, что находится перед тобой, – заключает Тедди. – И сегодня тебя повесят.

Нельсон смотрит вперед, его зрение уже отправилось за пределы того места, где мы находимся. Он не кажется испуганным.

– Хочешь, я отправлюсь к нему? – спрашивает Линь Дайюй. – Чтобы он был не один?

Она не ждет моего ответа. Она хорошо меня знает. Когда Тедди спрашивает, будут ли у него последние слова, Линь Дайюй легко скользит в сторону Нельсона. Она стоит так же прямо, как и он. Я никогда не замечала, какой она может быть высокой.

– Скажу только одно, – говорит Нельсон. Его взгляд скользит навстречу моему. – Когда ваши жены, дочери и внучки спросят вас, кто кого убил, я надеюсь, вы вспомните, что это были вы.

– Повесить! – кричат люди в масках.

– Нельсон, – говорю я.

– Я здесь, – говорит Линь Дайюй.

Когда его вешают, я не могу отогнать мысль о том, как он прекрасен. Он не дергает ногами, не сопротивляется. Вместо этого его тело качается в воздухе, почти как кисть перед тем, как коснуться бумаги, пока она все еще находится в руке каллиграфа, священная и теплая – любимый инструмент, которому можно доверять, беречь и лелеять в руках. И я могу поклясться, даже если это всего лишь желание в моей голове, что он выкрикивает мое имя, прежде чем затихает.

– Теперь возьмемся за последнего, – говорит Тедди.

Маячащий надо мной человек поднимает меня на ноги. Меня удивляет, как быстро я ловлю равновесие. Годы прогулок у океана, должно быть, пригодились. А потом и бега. Вечного бега. В какой-то момент мои ноги научились нести больше, чем просто собственный вес.

– Сделай что-нибудь, – умоляет Линь Дайюй. Она снова рядом со мной, ее руки словно паруса на моем лице. – Позволь мне сделать что-нибудь.

Передо мной маячит выбор: промолчать и быть повешенной или открыться как женщина и остаться в живых, но ужасной ценой. Ни то, ни другое не кажется хорошим выбором. Мои друзья мертвы.

Всю свою жизнь я чувствовала, как обстоятельства толкают меня вперед. Я поехала в Чжифу только потому, что меня туда отправила бабушка; я нашла наставника Вана только потому, что мне о нем рассказала владелица лапшичной; я попала в Америку только из-за Джаспера; я оказалась тут из-за убийства, которое совершил кто-то другой. И на протяжении этого пути меня мучил один вопрос: принадлежит ли мне моя жизнь? Или я всегда была обречена на трагедию из-за своего имени?

Мое имя. Иероглифы, которые терзали и преследовали меня с самого начала, снова появляются передо мной, драгоценные в своей весомости и узнаваемости. То, что я прятала, что изменяла и к чему добавляла, то, к чему я стремилась все это время. Я – созвездие всех имен внутри, каждого имени, которое я когда-либо брала. И это правда, которую я вижу впервые: я смогла выжить только благодаря своему имени.

И я снова спрашиваю себя: буду ли я той, кто держит кисть, или той, о ком напишут?

Ответ прост. Я умею красиво писать. Возьми кисть в руку, Дайюй. Увидь, по-настоящему увидь пустое пространство перед собой. Тут так много места. Опусти кисть в колодец мира, пусть твое сердце запоет через твою руку. Двигайся, как захочешь. Не так, как тебе говорили, не так, как считают нужным ученые, даже не так, как заставлял тебя двигаться наставник Ван. Сделай из своего искусства то, что сама хочешь. Ведь оно твое. Оно не принадлежит никому другому. В этом и состоит красота. В этом и состоит намерение.

В этом и есть цельность.

Линь Дайюй понимает, что это значит. Возможно, она всегда это понимала.

– Ты знаешь, что я люблю тебя, – говорит она.

– Я тоже тебя люблю, – говорю я ей. – Мы были вместе задолго до моего рождения.

И это правда. Я люблю ее. Но как ее саму, а не как часть меня.

Дева одна, призрак – другая. Кого сильнее люблю, я не знаю.

Человек в маске затягивает петлю вокруг моей шеи. Я смотрю на небо. Облака вверху тянутся вправо, и скоро они будут далеко от того места, где мы сейчас, в другой стране, поплывут над океаном, и кто знает, где они окажутся, и окажутся ли вообще. Я никогда не задумывалась об этом раньше, но каждое облако, которое я когда-либо видела, должно быть, направлялось куда-то еще. Те, кто наблюдают за облаками, видят только мгновение их путешествия. Таким образом, я тоже могла бы назвать себя облаком.