Дженни Чжан – Четыре сокровища неба (страница 51)

– Не могли бы вы назвать свое имя суду, сэр? – спрашивает судья.

– Сирс. Лон Сирс.

Краем глаза я вижу, как Нам и Лам оглядывают зал суда, как нервные птицы. Я бы хотела, чтобы они перестали двигаться – свет падает на их черные волосы, привлекая внимание к их дискомфорту. Интересно, наблюдают ли за ними другие в зале, расценят ли они это как признак вины.

– Можете рассказать нам все, что знаете, мистер Сирс?

Мужчина смотрит на нас и усмехается, как будто мы должны принять участие в его шутке. Я все еще не понимаю.

– На днях я получил телеграмму от шерифа Бейтса, – говорит он. – Он спросил, могу ли я приехать в Пирс на небольшой проект. Сказал, что у него пятеро подозреваемых в убийстве, сказал, что ему нужно, чтобы я переводил. Видите ли, судья, я выучил китайский в шахтерских лагерях Уоррена. А что еще остается, когда вокруг крякают все эти узкоглазые. Шериф Бейтс заставил меня прикинуться пьяным краснокожим. План состоял в том, чтобы я просто сидел там и слушал, как они признаются.

Я восстанавливаю последовательность событий. Этот Лон Сирс пробыл с нами несколько часов. О чем мы говорили? Я изо всех сил пытаюсь вспомнить: время, проведенное в камере, расплывается и запутывается. Никто из нас ничего не сказал, потому что никто из нас и не мог сказать ничего компрометирующего. Я смотрю на Лона Сирса, которого теперь ненавижу, желая, чтобы он ничего не выдумал.

– Так вы и сделали, – говорит судья Хаскин, как будто хвалит этого человека. – И что же вы узнали?

– Было плоховато слышно, но они говорили о салютах.

– О салютах?

– Да. И это заставило меня задуматься. Что, если китайцы запустили салют, чтобы скрыть звуки убийства? Что, если это был просто отвлекающий маневр, чтобы никто не смог узнать, что происходит?

– Интересно, – говорит судья.

Я сжимаю кулаки. Это не то, что случилось, хочется мне кричать. Мы все были там, мы все танцевали вокруг хлопушек до самого утра! Ты врешь! Но сейчас не время что-либо говорить, да и все, что я скажу, не будет иметь значения. Теперь я начинаю понимать.

– Что-нибудь еще, мистер Сирс? – спрашивает судья.

– Только одно, – говорит Сирс. – Все, что я знаю, это что они планируют выступить с каким-то опровержением. Слышал, как они говорили об этом в какой-то момент. Не дайте этим подлым ублюдкам себя обмануть. Они сделали это, и они сделают это снова, с вами или кем-то из ваших знакомых. Я работал в шахтах, я видел, как они вытесняли трудолюбивых людей, которые заслужили свое место. – Теперь он поворачивается к толпе, широко раскинув руки. – Когда они впервые приехали сюда, мы их впустили, потому что они не должны были остаться надолго. А они открыли магазины и вытеснили хороших, трудолюбивых мужчин и женщин. А теперь посмотрите, что произошло. Одного из нас убили. Кто? Как думаете, кто? Именно узкоглазые сделали это. Виновны, виновны, все они!

Пламенная речь Сирса распалила аудиторию. В конце концов, слушание не нуждается в свидетелях, понимаю я. Все, что нужно – это обратиться к страху в сердцах людей.

– Тихо! – кричит судья. – Порядок в моем суде!

В зале жарко, гнев кипит. Я думаю, что больше не смогу выдержать это. Я хочу, чтобы все это уже закончилось. После ухода Сирса судья объявляет, что есть еще одно свидетельство.

– Но это особый случай, – добавляет он. – Свидетельница очень смелая, потому что ее показания представляют большую угрозу ее репутации и благополучию.

Он называет имя свидетельницы. Двери позади него открываются, и на этот раз удивляемся не только мы пятеро. Весь зал замолкает, глядя, как последний свидетель выходит к трибуне. Судья Хаскин говорит более мягким голосом, чем с другими.

– Можете ли вы назвать ваше имя для суда?

– Кэролайн, – говорит свидетельница. – Кэролайн Фостер.

Девушка с поляны. Я изо всех сил пытаюсь собрать все воедино. Девушка, которая была на поляне – родственница Фостера? Я чуть не схватилась за Нельсона, как бы говоря: «Смотри, это она!» Но он знает. Он всегда знал. Его тело рядом со мной напрягается, успокаивающий ритм дыхания внезапно исчезает.

– Вы можете рассказать нам, что вы знаете, мисс Фостер? – спрашивает судья Хаскин тем же ласковым голосом. Кэролайн закрывает глаза и кивает. Сегодня ее желтые волосы заколоты назад, лицо не накрашено и непроницаемо. Нетрудно заметить, что она плакала.

– Я состояла в связи с одним из обвиняемых мужчин, – говорит она. Ее голос ниже, чем я ожидала. – Он сидит вон там.

Она открывает глаза и указывает на Нельсона. От этих слов аудитория сходит с ума.

– Грязь, гадость, мерзость, – скандируют они.

– Отвратительный зверь! – кричит какая-то женщина. Я хочу встать и оградить Нельсона от оскорблений, но все, что я могу – это сидеть. Нам и Лам в шоке смотрят на Нельсона. Даже Чжоу выглядит напуганным от этой новой информации.

На этот раз судья Хаскин не призывает к порядку сразу. Он позволяет толпе делать свою работу, глядя на Нельсона с уродливым выражением на лице. Когда, наконец, шум стихает, он наклоняется вперед, чтобы снова обратиться к Кэролайн.

– Не могли бы вы рассказать нам, как эта… связь… началась?

Ее история не так уж отличается от той, что рассказал мне Нельсон. Ее младший брат начал брать уроки у Нельсона в начале лета. Кэролайн всегда интересовалась музыкой, сама не обладая к ней талантом, и стремилась наблюдать и учиться у Нельсона. Судья Хаскин дополняет остальное.

– Он соблазнил вас? То, что должно было быть невинным, превратилось в нечто более зловещее?

Кэролайн со слезами на глазах качает головой.

– Ничего подобного не было, – говорит она. – Я и правда влюбилась в него, сэр. Но я была юна. Я была наивна. Я просто была влюблена в музыку. Сейчас я это понимаю.

– Конечно, – сочувственно говорит судья Хаскин. – Мисс Фостер, не могли бы вы рассказать нам, что вам известно о планах возмездия Нельсона Вона?

При этих словах я смотрю на Нельсона, который сосредоточенно наблюдает за Кэролайн. Все, что свидетели сказали до сих пор, выставляло нас сильными и коварными. Если бы они только знали, если бы только они могли понять: все, что мы делали, было только ради выживания.

– Отцу никогда не нравились китайцы, – говорит Кэролайн, глядя прямо на Нама и Лама. – Он считал, что они шпионят за ним, крадут всех его клиентов.

– И мистер Вон об этом знал?

– Я упоминала об этом раз или два, – говорит Кэролайн. – Я знала, что он дружит с владельцами магазина, но ничего такого не подумала.

– Мистер Вон говорил с вами о вашем отце?

– Мало, – говорит Кэролайн. – Я хотела сохранить наш роман в секрете, но он хотел, чтобы мы вместе пошли к отцу и раскрыли наши отношения. Это пугало меня. Я не могла вынести этой мысли, поэтому сказала ему, что мы больше не можем видеться.

– Хорошая девочка, – говорит судья Хаскин. Толпа согласно бормочет.

– После этого он приходил несколько раз, когда отца не было дома, – продолжает Кэролайн. – Говорил мне, что работает над чем-то великим. Над чем-то, что могло бы все изменить, возможно, даже позволить нам однажды быть вместе. И вдруг он перестал приходить. А через несколько дней отца…

Ее тело, которое до этого момента было прямым, сутулится, плечи вздымаются при каждом всхлипе.

Зрители полны сочувствия к этой симпатичной, целомудренной девушке, которая просто попалась в сети извращенного китайца.

– Думаю, я смогу догадаться об остальном, – обращается судья Хаскин к аудитории. – Мисс Фостер, я прав, говоря, что вы верите, что Нельсон Вон и эти четверо были причастны к убийству вашего отца? Из-за того, что он знал, что ваш отец встанет между вами, он расправился с вашим отцом самым жестоким образом?

Мы не можем расслышать ответ Кэролайн между рыданиями, но его достаточно для судьи Хаскина и зрителей. Я боюсь смотреть куда угодно, кроме как перед собой – не на Нельсона и уж точно не на бешеных животных позади нас. Это конец, думаю я. Отсюда нет возврата. Они выводят Кэролайн, закрывшую лицо руками. Когда перед ней открывается дверь, я вижу остальных членов ее семьи – мать с неумолимым лицом, младшего брата, который никогда больше не возьмет в руки скрипку, – прежде чем дверь захлопывается. А потом остаемся только мы впятером против судьи Хаскина и разъяренной толпы, требующей крови и наказания. Голос судьи Хаскина перебивает шум.

– Выслушав сегодня все три свидетельских показания, я не имею другого выбора, кроме как приказать, чтобы этот суд продолжился в Мюррее. Эти свидетели представили неопровержимые доказательства того, что нечто происходило в ту страшную ночь, а может быть, и задолго до нее.

Эти слова неверны, так чудовищно неверны. Я хочу протестовать, пока мой голос не разобьет окна. Как будто он в силах читать мои мысли, Нельсон предупреждающе пихает меня ногой.

– Суд состоится через два дня, – продолжает судья. – Вы отправитесь в Мюррей утром. Да помилует Бог ваши души.

Слушание окончено. Я смотрю, как судья сходит со своего места, жестом приказывает охранников увести нас. Зрители начинают аплодировать.

8

Вернувшись в камеру, Нам не перестает тереть лоб ладонями – нервная привычка, появившаяся у него после начала протестов около магазина. Он спрашивает Нельсона, правда ли все это. Все взгляды устремляются на Нельсона, моего друга, у которого, как я понимаю, столько же секретов, сколько и у меня. Его спина непривычно горбится, руки свисают по бокам. Он не может смотреть никому из нас в глаза.