Дженни Чжан – Четыре сокровища неба (страница 19)

Я беру мальчика за руку, мягкую, как живот, и веду его к лестнице.

Он сидит на моей кровати. Я стою у двери. В комнате рядом с нами Ирис уже начала развлекать своего первого посетителя этой ночью. Ее хихиканье проникает сквозь стену. Мы с мальчиком не смотрим друг на друга.

Внутри меня снова оживает Линь Дайюй. Я слежу, как мои ноги продвигаются вперед, приближаясь к тому месту, где на кровати сидит он. Линь Дайюй дует мне в шею. Я поднимаю руку. Кладу ее ему на плечо.

Он дергается от прикосновения.

– Что… что ты делаешь?

– Разве это не то, чего вы хотели? – говорю я.

– Сэр, – добавляет Линь Дайюй.

Он выпячивает грудь, выпрямляется. Пытается выглядеть крутым.

– Как я могу быть уверен, что ты именно то, чего я хочу? – возражает он. – Я хочу девушку, которая никогда раньше не спала с белым мужчиной. Я знаю, чем вы, шлюхи, занимаетесь, что вы позволяете им осквернять себя. Я не потерплю девушку, которая позволила себя испортить.

– Я не такая, клянусь. Я ни с кем не была раньше.

Он смотрит на меня, образ крутого мужчины разбивается. Снова выглядывает мальчишка.

– Я твой первый?

– Да. – Что-то внутри меня замирает. – Вам есть чему меня научить.

Он сдувается.

– Я тоже никогда ни с кем не был.

Мы смотрим друг на друга, полные любопытства, задаваясь вопросом, что станет делать другой. Если я продолжу говорить с ним, думаю, я смогу отсрочить акт, отодвинуть его подальше своими словами.

– Почему ты здесь? – спрашиваю я. – Кто те мужчины с тобой?

Он тоже рад отсрочке.

– Они мои братья. Мои сводные братья.

– Твои родители китайцы?

– Моя мать да. А отец белый.

– Как это?

Я ищу в нем черты белого человека. Внизу я отметила только то, что делало его знакомым для меня: темные волосы, широкие скулы, цвет глаз, как у всех дома. Теперь я вижу то, что делает его чужаком, – высокую переносицу, выступающие брови. Он как два лица в одном.

– Мой отец познакомился с матерью в Китае, – говорит он. Я вижу, что эта история дорога ему, но также и болезненна. Ее хватает, чтобы отвлечь его от цели этого вечера. – Он забрал меня с собой в Америку, когда я был еще ребенком. У меня тоже есть младшая сестра, но она все еще в Китае. Он оставил их обеих.

– Но кто твои сводные братья?

Мальчик морщится, уголки его губ темнеют.

– У моего отца уже была здесь семья. Им не понравилось, что он привез домой маленького полукитайского мальчика. Теперь они говорят, что не верят, что я мужчина. Они говорят, что мои мужские органы дефективные и испорченные.

Я не могу удержаться от взгляда вниз.

– Извини, – говорит он. Я вижу, что у него слезы на глазах. – Я слишком много говорю. Я всегда слишком много говорю.

– Поэтому ты здесь? – спрашиваю я. – Чтобы доказать их неправоту?

Он поворачивается и вытирает глаза рукавом.

– Да. Мне говорят, что я не стану мужчиной, пока не пересплю с девушкой.

Я испытываю к нему симпатию. Я страдала, да, но по крайней мере я знаю, что меня когда-то любили. Мальчик снова поворачивается ко мне, его глаза сухие и красные.

– А тебе какое дело? – рычит он. – Снимай одежду!

Рычание натянутое, фальшивое. Я не боюсь его. Но подчиняюсь его приказу. Расстегиваю рубашку, тихо сбрасываю ее, затем сбрасываю юбку. Он закрывает глаза, не в силах смотреть. С того момента, как я попала в бордель, госпожа Ли кормила меня четыре раза в день, разрешая брать добавку каши на завтрак и две порции мяса на ужин. «Тебе надо созреть здесь и здесь, – говорила она, указывая и пощипывая. – Ни один мужчина не захочет спать с маленьким мальчиком». Шли дни, и я видела, как мои ноги наливались, а руки обрастали плотью. Грудь тоже выросла, надувшись до маленьких бугорков, которые неловко и непривычно смотрелись на грудной клетке.

Когда я стою перед ним обнаженная, он может смотреть только мне на ноги. Рядом с нами слышны стоны Ирис.

Мальчик встает и движется к кровати. Теперь его лицо стало непреклонным, слезы застыли на щеках.

В какое место мне перенестись? – спрашиваю я себя, вспоминая слова Ласточки. Я ложусь. Какое место подойдет?

Мальчик залезает на меня сверху, его ноги раздвигают мои в стороны, а руки ложатся по бокам от моего тела. Его рот пахнет грушами. Я пытаюсь заставить себя найти место, куда перенестись.

Его лицо падает вниз, нос ударяется о мой. Его скулы трутся по моему лицу. Поцелуй – думаю я. Его руки бродят по мне, но им не хочется тут быть. У меня чувство, что я обжигаю ему ладони.

– Черт, – ругается он, а затем его руки тянутся к штанам. Я не хочу смотреть. Вместо этого прислушиваюсь к звуку отстегивающейся пуговицы, а затем к шороху, когда он их снимает.

Я вспоминаю, как мои родители обнимались, когда я была маленькой, как мама сворачивалась в объятиях отца. Отец поднимал ее голову и целовал в лоб, потом в губы. Мне нравилось, как они смотрятся вместе, как их тела прижимаются друг к другу, ищут другого, покоряясь, словно деревья, медленно растущие по направлению к источнику воды. Мне всегда казалось, что так выглядит любовь.

Теперь, когда бедра мальчика прижимаются к моим, я знаю, что это не то, что я видела много лет назад.

Куда мне перенестись? Не в тот момент, когда я наблюдала, как обнимаются мои родители. Это воспоминание слишком священно. И ни во что-то, связанное с бабушкой. Лицо мальчика снова приближается, теперь он задыхается, а мне все еще некуда перенестись. Думай, думай. Я не хочу быть здесь, когда это произойдет. Осталось только зажмуриться и надеяться, что этого достаточно, чтобы заставить себя исчезнуть.

Это то, чего она ждала. Внутри меня снова раздувается Линь Дайюй, и я чувствую, как она скользит вниз по моему телу, ее конечности растут, касаясь моих собственных. «Позволь мне попробовать», – говорит она.

А я думаю: «Буду рада позволить тебе остаться здесь на некоторое время». Что-то обжигает мою щеку. Я открываю глаза. Лицо мальчика парит над моим, его глаза широко раскрыты. Еще одна капля падает на лоб. Я понимаю, что он плачет.

– Я не могу это сделать, – говорит он. Он соскальзывает с меня, кровать скрипит вместе с ним. – Я не могу это сделать. Я недомужчина, как они и говорили.

Я тоже сажусь.

– Никакой ты не недомужчина, – возражаю я. Внутри Линь Дайюй фыркает, но отступает.

– Я никогда не стану мужчиной, если не смогу этого сделать, – говорит он, отворачиваясь от меня.

– Ты не обязан ничего делать. Можешь сказать им, что сделал. Если спросят, я скажу то же самое.

Он смотрит на меня.

– Сколько тебе лет, сестричка?

– Четырнадцать, – говорю я. Это правда.

– Столько же, сколько моей сестре. Время от времени мне приходят от нее письма с вопросами, когда я смогу вернуться домой или когда она сможет навестить меня. Не думаю, что хочу, чтобы она приезжала ко мне в гости, понимаешь? Боюсь, что она окажется в таком месте.

Он смеется, затем быстро опускает взгляд.

– Извини. Можешь одеться обратно.

– Не извиняйся. – Я встаю, снова натягиваю юбку и застегиваю рубашку до шеи. Я думаю о Джаспере, о том, как должна была отшатнуться от его прикосновения и вместо этого позволить торговцам рыбой схватить меня. – Может быть, твоя сестра оказалась бы умнее меня, – отвечаю я на это воспоминание.

На следующий день госпожа Ли довольна. За завтраком она хвастается перед остальными девушками моими испачканными простынями. Я молюсь, чтобы никто не заметил, что оттенок моей потерянной крови такой же, как у помады, которой я пользуюсь.

– Сказал, что ты оказалась всем, на что он надеялся, – мурлычет она мне. – Я знала, что ты не подведешь меня. Пион, моя гордость. Тун действительно будет очень доволен.

– Да, госпожа, – говорю я, думая о слезах мальчика на моем лице, о податливости его бедер, о его маленькой сестре. – Спасибо, госпожа.

В этот день девушки мне завидуют. Во время смены в прачечной я поднимаю голову и вижу, что их глаза следят за мной, а рты под розово-белыми ладонями сквернословят. Я опускаю взгляд и изображаю сосредоточенность на рубашке, которую глажу.

– Как ты справилась? – спрашивает Ласточка.

– Оказалось проще, чем я думала, – говорю я ей. Ласточка смеется над моим простым ответом, затем пытается скрыть смех. Я вижу, как некоторые девушки поднимают глаза и бросают на нас недобрые взгляды. Лебедь – одна из них.

Госпожа Ли назвала меня своей гордостью. А кто же тогда девушки, которые все это время водили клиентов? Я обращаю к Лебеди извиняющуюся улыбку, но она отворачивается, делая вид, что не замечает ее.