Дженни Чжан – Четыре сокровища неба (страница 17)

Я увидела ее такой, как есть, и подумала: вот таким человеком я хотела бы стать.

Я глажу за тем же столом, что и Ласточка, но мои мысли далеки от белья. Они крутятся вокруг разговора с госпожой Ли прошлой ночью. Я уже достаточно наслушалась от других девушек о том, что происходит, когда мужчина остается с женщиной наедине, о боли, которую она будет вынуждена испытать, о крови, которая останется после этого. А я ни с кем раньше даже не целовалась.

– Думаешь о сегодняшней ночи?

Подняв глаза, я вижу, что со мной заговорила Ласточка. Мне хочется закричать кому-нибудь, кому угодно – Ласточка заговорила, Ласточка заговорила! Но я себя останавливаю. У меня появляется чувство, что этот момент должен остаться только между нами, словно она дарит мне подарок, который должна получить лишь я.

– Как ты догадалась? – спрашиваю я. Я боюсь, что, если произнесу слишком много слов или это будут неправильные слова, она улетит.

– У меня возникло такое чувство, когда она позвала тебя.

Я представила, как она лежит без сна у себя в постели после того, как мужчины покинули ее комнату: она одна, тело вжалось в матрас, еще живое и хранящее память. Как телу удается выживать? Ласточка опускает утюг на рубашку. Он вздыхает от удовольствия, от поверхности стола поднимается пар и клубится вокруг ее рук.

– Это будет твой первый раз?

Я киваю.

– Никогда раньше этого не делала, – говорю я и жалею о своих словах. Бабушка говорила мне, что правда о моем прошлом, моя настоящая личность – это единственное, чем я могу защитить себя. Каждая деталь, которую я раскрываю, ослабляет эту защиту.

Она снова поднимает утюг и ставит его рядом с рубашкой. Я слежу за тем, как ее руки орудуют утюгом, в восторге от того, какие они умелые, как плавно они движутся. Они похожи на руки моей матери.

– Боишься? – спрашивает она, поднимая на меня глаза. Синяки на ее лице после избиения наконец заживают, они порозовели. Они почти красивы в свете дня.

– Да, – говорю я. – Я не знаю, что делать.

Она стягивает рубашку со стола и осматривает ее в поисках морщинок. На мой взгляд, рубашка безупречна, как белоснежное полотно. Затем она передает ее другому столу, где девочки складывают белье – их сплетни с треском врываются в наш диалог.

– Давай следующую рубашку, – указывает она. Я беру новую рубашку из кучи и раскладываю ее на столе. – Все, что от тебя требуется, – продолжает она, расправляя рубашку, – это делать то, что от тебя хотят. На самом деле проще некуда.

– Но я не понимаю, что это значит, – возражаю я.

– Это всего-навсего притворство. Это не по-настоящему. Для них – по-настоящему, но для тебя это ничто. Так и нужно об этом думать. Словно это ничто. Это – не ты, а ты – не это. Ты – по-прежнему ты, ты где-то еще.

– Я не понимаю, – говорю я.

– Когда они это сделают, – она поднимает руки и накрывает одну ладонь другой, – будет больно, особенно если это твой первый раз. Ты почувствуешь, словно внизу все взрывается, тебе захочется всхлипывать и плакать. Но не стоит. Иногда это их злит, а порой им от этого хочется еще больше. Нужно забыть, что тебе больно. Нужно перенестись куда-нибудь в другое место. Тебе есть куда перенестись?

– Да, – отвечаю я, думая о дворике школы наставника Вана, о садике бабушки, о теплых объятиях матери и ее ткацком станке, снующем туда-сюда.

– Хорошо, – ее руки возвращаются к утюгу. – Отправляйся туда и жди. Твое тело само поймет, что делать. Важен только твой разум. У тебя еще не было кровотечений, да?

Я трясу головой.

– Хорошо. Одной тревогой меньше.

– А куда переносишься ты? – спрашиваю я. Возможно, я перехожу черту, но не хочу останавливаться.

Она откладывает утюг. Я слежу за тем, как ее пальцы пробегают по отглаженной хрусткой рубашке, расправляя заломы.

– Я переношусь в сон, – говорит она и встречается со мной взглядом.

Между прачечной и борделем у нас остается час. За это время каждая девушка отскребает от тела дневной запах копоти и пара. Каждая девушка, которой повезло не быть признанной слишком толстой, получает миску риса. Она надевает наряд, который лежит у нее на кровати – иногда это шелковая рубашка и брюки, иногда – сатиновое платье. То, что, по мнению госпожи Ли, будет подходить для клиентов, которые явятся в этот день. Каждая девушка садится перед своим зеркалом и достает арсенал косметики, которую ей выдали: коробочки румян для щек и губ, рисовая пудра для лица, черная краска для бровей и глаз. Некоторые девушки красят всю верхнюю губу, а на нижнюю ставят одну точку-вишенку посередине. Белые мужчины такое любят, они говорят, что так мы выглядим еще более по-китайски.

Девушки постарше сами делают себе прически. Те, что помладше и неопытнее, как я, ждут своей очереди, пока между нами ходит парикмахер. Порой, когда ее руки перебирают мои волосы, я закрываю глаза и представляю, что это руки любящего человека разминают мою кожу как тесто.

Сегодня вечером на мне будет персиковая блуза с длинными рукавами, белыми пуговками и отстроченным воротником и юбка в тон. Я ненавижу одежду, в которую нас заставляет одеваться госпожа Ли – эту одежду создают на ее вкус, ее шьет одна старушка на нашей улице. В Китае над этой одеждой посмеялись бы, в ней сразу признали бы безвкусную имитацию. А здесь мужчины сходят от нее с ума.

Когда я смотрюсь в зеркало, одетая и накрашенная, я вижу девушку с глазами в черной кайме и веками цвета вина. Ее брови – как балдахин. Ее кожа белая как фарфор, а губы сияют как кровь. После того, как я два года притворялась мальчиком Фэном, рожденным ветром, мой новый облик меня шокирует. Когда я двигаюсь, то задумываюсь, я ли это вообще.

Однажды, когда я жаловалась на свое имя, бабушка сказала, что все преклонялись перед Линь Дайюй из-за ее красоты. А я считаю, что они преклонялись из-за того, какой мрачной была ее история. Казалась бы она такой же прекрасной, если бы не умерла ради мужчины, которого любила?

Теперь я начинаю понимать, что трагичность придает красоту чему угодно. Быть может, поэтому мы ночь за ночью рисуем на лицах длинные арки бровей, от которых наши глаза кажутся грустными.

Я вывожу пальцем на ладони иероглиф «мужчина», 男. Мужчина: «поле» и «сила». Второй элемент напоминает по форме древние плуги, которыми китайцы возделывали поля. Когда-то я думала, что любовь – это просто: объятие, нежный поцелуй в лоб. Я и не знала, что существует нечто, настолько не похожее на любовь, что существует вот это. Осквернение тела, кровавый взрыв. Кем бы ни оказался тот мужчина, что войдет в меня, он заберет у меня все. Я могла бы начать оплакивать потерю девичества, но не позволяю себе этого. Моя скорбь даст силу тому, кто его заберет.

Мужчина: без власти он просто кусок пахотной земли.

Выбор между вот этим и стойлами – это не выбор. Вместо этого я должна верить, что однажды появится способ сбежать отсюда. Линь Дайюй нашла свой: она позволила себе умереть. А я? Я пока не готова. Сегодня я не Дайюй. Сегодня можете звать меня Пионом.

Когда я спускаюсь и вхожу в главную комнату, другие девочки уже ждут. Мы, все мы, изменились: словно днем и ночью мы разные люди. Жемчужина маленькая в своем шелковом платье, к ее груди приколот цветок. Ирис покачивается, на ее руках позвякивают браслеты. На Лебеди больше всего косметики, точка на ее нижней губе шевелится, когда она прочищает языком зубы. Ласточка смотрит в сторону, ее подбородок склонен набок. Мы не говорим про Нефрит, которой больше нет с нами, хотя ни одна из нас не занимает то место, где она раньше стояла.

Я слегка улыбаюсь Жемчужине. Она смотрит на меня, ее глаза круглые и уже наполняются слезами. Она гадает, придет ли сегодня ее клиент, спасет ли он ее от гнева госпожи Ли. Рано или поздно ей придется стать смелой. Заходит госпожа Ли. Она разговаривает с нами каждый вечер перед открытием, чтобы напомнить нам, ради чего мы на самом деле здесь находимся. За это время она также осматривает нас, чтобы удостовериться, что наши запястья такие же белые, как лица, что мы не набрали лишнего веса там, где он не нужен, что мы выглядим свежо, радуем глаз, что мы желанны. Она часто говорит, что гордится нами.

– Некоторые из вас, – начинает она, – наверное, заметили, что сегодня кое-кого не хватает. Я хочу, чтобы вы посмотрели туда, где обычно стоит Нефрит. Нефрит вчера была отослана, потому что она у меня воровала.

В этот момент некоторые девочки переступают с ноги на ногу. Одна кашляет в ладонь.

Госпожа Ли не замечает этого или притворяется, что не замечает.

– Нефрит здесь спала, она здесь ела, она пользовалась моими благами, но не приносила мне денег. Она возвращалась с пустыми руками почти три недели подряд. Только представьте. Представьте, что вы даете кому-то все, а он вам в ответ ничего не возвращает. Это ничем не отличается от воровства.

Никто из нас не произносит ни слова. То, что говорит госпожа Ли – всегда истина.

– Как вы знаете, – продолжает она, – такое происходит не в первый раз. Много девушек воровало у меня, и я наказала их так, как они заслуживали: я от них избавилась. Я рассказываю вам о Нефрит, потому что она работала тут дольше всех вас, но все равно столкнулась с последствиями своих действий. Я не хочу, чтобы вы стали самодовольными и решили, что вы в безопасности только потому, что пробыли тут дольше остальных. Я жду, что вы все будете работать усердно и приносить деньги, которые вы мне должны за то, что живете здесь и пользуетесь моей добротой.