Дженни Блэкхерст – Когда я впущу тебя (страница 16)
– Пока нет, – прошептала она напряженным голосом. – Я еще не готова.
Он словно принял вызов, и его толчки внутри нее стали быстрее, он проникал все глубже, пока ей не стало больно, и из этой боли возникло восхитительное удовольствие. Она взяла его руку и положила себе на грудь. Его большой и указательный пальцы инстинктивно нашли ее сосок, словно ребенок, нащупавший грудь матери.
– Сильнее.
Он грубо схватил ее, и она почувствовала боль, которая прошла по всему телу и превратилась в знакомую вспышку удовольствия сначала между ног, а затем выше, растекаясь по груди и шее. Через несколько секунд она почувствовала, как он напрягся и, кончив, издал хриплый крик, после чего они оба рухнули на кровать в полном удовлетворении.
Они оба упали на кровать в блаженном дурмане, который бывает после секса, и Карен мгновенно заснула. Когда она проснулась, мистер Гаваец тихо посапывал, а часы на ее телефоне показывали два часа сорок три минуты. Четыре пропущенных звонка от Майкла и сообщение:
«Пытался позвонить, чтобы пожелать спокойной ночи. Скучаю по тебе. Поговорим завтра. Xxx».
Она тихо собрала вещи и закрыла за собой дверь, замок едва слышно щелкнул. После этого Карен украдкой спустилась по лестнице и выскользнула на улицу. Номер был оплачен заранее; она использовала вымышленную фамилию и ни разу не назвала свое настоящее имя мужчине, с которым только что занималась любовью. Ее как будто бы там и не было. По темной улице, пошатываясь, шел какой-то мужчина, загулявший субботним вечером и явно желавший его продолжить, чтобы не идти домой, где его завтра будет мучить похмелье, а то и алкогольная паранойя. Вскоре единственный на главной улице ночной клуб выпустит последних посетителей, и они, нагулявшись, станут искать путь к своим постелям. Карен направилась к местной стоянке такси.
– Есть свободные машины?
Мужчина за стеклом едва ли поднял голову, чтобы на нее посмотреть, и буркнул:
– Через час, дорогая.
Она не планировала столько времени провести в зале ожидания, где пахло пивом и пóтом, сидя на деревянной скамье и смотря на потертый ковер с пятнами блевоты. Она ушла, не ответив, а диспетчер даже не обратил внимания.
На стоянке стояли черные машины такси, водители смотрели на нее с надеждой. Даже очень сильно напившиеся гуляки не хотели платить в три раза больше обычной таксы, чтобы не ждать машину.
– Рэнгарт Гарденс, – назвала она район, усаживаясь в первую машину в ряду. Водитель мгновенно сел на свое место, захлопнул дверь, включил счетчик и завел мотор.
После десятиминутной поездки в полном молчании машина притормозила у края тротуара на некотором удалении от дома Карен. Она заплатила водителю невероятно крупную сумму за такую поездку, добавила пару фунтов стерлингов сверху в качестве чаевых и вышла из машины, бросив одно лишь «Спасибо».
Дом был большим и пустым, он всегда казался таким в отсутствие Майкла. Тишина была почти невыносимой, она словно насмехалась над ее глупостью. В кровати Карен никто не ждал, чтобы спросить, хорошо ли она провела вечер, никто не беспокоился из-за того, что она вернулась так поздно, и никто не хотел знать, где, черт побери, она была и почему от нее пахнет другим мужчиной. Она чувствовала себя изможденной эмоционально и физически, и ей ничего не хотелось больше, чем забраться в кровать и обнять любовь своей жизни. Но этого она сделать не могла, а без него кровать казалась холодной и совсем не влекла ее. Вместо этого Карен включила душ на полную мощность, подождала, пока вода не станет максимально горячей, сбросила одежду и залезла в ванну, радостно принимая на тело обжигающую струю душа, которая смывала с нее все грехи.
Казалось, что она так стояла несколько часов, ее слезы смешивались с водой и утекали в сливное отверстие. Когда Карен наконец вылезла из ванны, она вытерлась насухо, обернула полотенцем голову, взяла книгу с прикроватной тумбочки и уселась в большое удобное кресло у себя в кабинете. В нем она и проснулась в одиночестве пять часов спустя. У нее затекла шея, и она страшно замерзла.
Глава 20
Холодный ветер шевелил ветки деревьев, росших вдоль реки. Сегодня даже вода, ставшая мутно-коричневой, выглядела скучной и недовольной из-за того, что выпало на ее долю в этот день. Хотя я знала, что вечером все изменится. Вечером эта часть реки освещалась разноцветными светодиодными огнями театра на другом берегу и теплым янтарным светом фонарей на мосту. Обе подсветки соединялись на поверхности воды, которая ночью становилась черной, и можно было даже забыть, что живешь в захолустном городке, в который и из которого ведет только одна дорога. В такое время можно было представить, что находишься в Сиднее или Лас-Вегасе и гуляешь по берегу с возлюбленным перед тем, как предаться любовным утехам. Или что ты самый одинокий человек на земле, ждущий подходящего момента, чтобы броситься вниз с моста в спокойную, неподвижную черноту. Хотя при ярком свете дня сразу становилось понятно, кто ты. Статус людей в этом городке определялся тем, во что они были одеты, на каких машинах и по какой стороне реки они ездили. Все это, словно масляными красками по холсту, рисовало картину о каждом.
Я достала фотоаппарат и снимала, и каждый его щелчок заглушал голос у меня в голове, который повторял, что мне нужно вернуться на работу прямо сейчас.
Меня разочаровали фотографии после того, как я вечером загрузила их в компьютер. Большинство оказались блеклыми и несфокусированными, не удалось поймать ускользающую двойственную природу реки и ее подобие хамелеону, которое я ясно видела у себя в сознании. Та, вторая сторона оказалась чуть-чуть вне пределов досягаемости, запертая в воображении, она отказывалась перемещаться на экран. Я не стала их удалять, каждая из них будет напоминать мне, что нечто нематериальное находится за этим образом, что-то, чего не существует для неподготовленного взгляда, но остается для меня очень даже реальным.
– Мама, у тебя все в порядке? – Я заговорила веселым и непринужденным тоном – набросила его на себя, если так можно сказать про голос, как шелковый шарфик на шею, но мое тело оставалось напряженным в ожидании ответа. Через несколько секунд я смогу сказать, хороший ли у нее сегодня день – даже до того, как мама произнесет хоть слово. Я уже давно привыкла слушать тяжелое неровное дыхание, которое означало, что день плохой.
– У меня все хорошо, дорогая, а ты как?
Ее слова звучали кристально четко, а из-за ее нарочито небрежного тона могло показаться, что мы постоянно ведем такие разговоры. Вероятно, она принимает лекарства в правильной дозировке, и очевидно, что сегодня она не запила их слишком большим количеством виски. Обычно я, только взяв трубку, могла точно сказать, сколько стаканов она выпила. Сегодня, вероятно, был день одного стакана. Дней без стакана не бывало уже на протяжении многих лет.
Мне пришлось прикусить губу, чтобы не спросить, почему она звонит. Она была гиперчувствительной даже в хорошие дни, и если она почувствует хоть малейшее пренебрежение и недостаток внимания, то хороший день мгновенно превратится в плохой еще до того, как я успею осознать свою ошибку.
Окружающие видели ее уважаемой вдовой с дочерью, которой можно гордиться, – ну просто образец респектабельности. Но, как и большинство картинок, выставленных напоказ, это было застывшее изображение того, что когда-то представляла собой наша семья и наша жизнь. Такие снимки не показывают, что происходило даже за несколько секунд до того, как человек повесил себе на лицо фальшивую улыбку. Умело выставленный свет и густо наложенный макияж скрывали морщины, проложенные годами после утраты на когда-то молодом лице моей матери. Хочу ли я такого для себя? Нет, без этой боли я вполне могу обойтись.
– Со мной все в порядке, мама, только я сейчас занята.
Несмотря на мой веселый и бодрый тон, я услышала, как она вздохнула. В такие моменты определялось, как наш разговор пойдет дальше, было два варианта – и ни один из них мне не нравился. Агрессивный или самоубийственный? Иногда оба. Наверное, нас с ней объединяло только одно – у обеих были родители-неудачники со сломанной судьбой, которыми мы хотели бы восхищаться, но не могли. Я закрыла глаза и приготовилась к тому, что должно было последовать.
Глава 21
Элеонора ни разу не присела с тех пор, как Карен зашла к ней. Она перемещалась из комнаты в комнату, бросала игрушки в коробки, собирала одежду в кучи на кухонном полу. Она не чувствовала необходимость уделять все свое внимание Карен именно потому, что они были подругами, вообще в случае с Карен едва ли возникало ощущение, что она тут гостья. Лесли, помощница Элеоноры по хозяйству, работала просто фантастически, но мысль о том, что между ее визитами придется только иногда смахнуть пыль, казалась теперь слишком оптимистичной.
Карен вскипятила воду в чайнике и заварила им обеим по чашке кофе. Она передвигалась по кухне подруги так, словно была у себя дома и точно знала, где стоят чашки и лежат ложки. Ожидая, когда закипит чайник, она вымыла оставшуюся после завтрака посуду и смахнула крошки. Если бы кто-то другой взялся убираться у нее в кухне, Элеонора слетела бы с катушек, но в случае с Карен она была просто благодарна. Карен помогала так, как и всегда, без лишнего шума, этакая мамочка, которая приглядывает за подругами и всегда рядом, когда нужно, даже если они об этом не знают.