Джени Чан – Фарфоровая луна (страница 3)
В газетах писали, что ситуация обернулась против Германии и ее союзников. Ходили слухи о мирных переговорах, сообщалось о гражданских волнениях в Германии, где правительство оказывало давление на кайзера[6], чтобы он отрекся от престола. Ходили слухи о перемирии, но пока бои продолжались. Однако все говорили, что конец войны близок. Тогда армии демобилизуются, а солдаты вернутся с фронта.
И Камилль бросит работу на почте.
Светлеющее небо обещало ясный солнечный день – большая редкость в это время года. Идти пешком до Нуаеля чуть меньше часа. Но после работы Камилль хотела заехать в шато, вдруг там найдется швейная работа. Поэтому она взяла велосипед и прикрепила к нему маленький самодельный прицеп. Камилль медленно ехала по знакомым фермерским угодьям. Кустарник вдоль дороги был бурый и сырой, лишенный летней пышной листвы. Она проехала мимо шато, едва взглянув на него. С этим местом связано слишком много воспоминаний, и не все они приятные.
Спустя десять минут Камилль оказалась у забора, окружавшего лагерь Китайского трудового корпуса. Во дворе уже было многолюдно. От кухонь поднимался дым и пар, мужчины выстроились в очередь у столовой. Лагерь организовали больше года назад, но Камилль до сих пор не могла привыкнуть к уродливой ограде из колючей проволоки. Он больше напоминал тюрьму.
На почте Камилль надела ситцевый халат и принялась за работу. Она начала с разбора корреспонденции, которая поступила накануне. Сердце Камилль болезненно сжималось, когда в ее руки попадали почтовые листы[7] французской армии. В дни и недели после битв при Росиньоле, Вердене и Сомме известия о трагедиях обрушивались на нее с каждым письмом. Разрушенные семьи, искалеченные жизни. Сегодня, слава богу, таких писем было всего два. Но этого все еще слишком много.
Взгляд Камилль задержался на открытке, адресованной Мари-Франс Фурнье, младшей дочери старика Фурнье, от ее кузины Терезы. Та оказалась смелее других, покинула Нуаель и устроилась работать на завод в Париже. Камилль знала, что Мари-Франс хотела последовать примеру кузины и самостоятельно зарабатывать, но ее оба брата ушли на фронт. И теперь только она и мать помогали обрабатывать поля.
Камилль прочла неаккуратный почерк:
«Если бы ты только приехала в париж». Казалось, будто эти нацарапанные слова предназначались Камилль. Она мечтала вновь увидеть Париж. Получив работу на заводе, Камилль могла бы в выходные посещать все еще открытые музеи и галереи. Стоять перед картинами, которые изменили ее восприятие мира. Но, разумеется, это невозможно, ведь Камилль замужем. А Жан-Поль с презрением относился к женщинам, работающим на заводах.
– Ни одна уважающая себя женщина не оставит дом и мужа, – утверждал он. – На это горазды только представительницы низших слоев общества. Незамужние и готовые работать с грязными иностранцами. Шлюхи.
Однако когда почтовая служба начала принимать на работу женщин вместо ушедших на фронт мужчин, Жан-Поль не возражал, чтобы его жена устроилась туда. В городе эта работа почиталась, платили немного, но прилично. Камилль подозревала, что истинная причина согласия Жан-Поля заключалась в другом. Служба на почте давала мужу шанс завязать дружбу с семьей Дюмон, начальником почты и его женой, которые были видными жителями Нуаеля.
До того как Северная железнодорожная станция стала настолько загруженной, Жан-Поль любил заходить на почту после закрытия якобы для того, чтобы проводить ее домой. На самом же деле, пока она убиралась в подсобном помещении, Жан-Поль беседовал с месье Дюмоном о войне, ценах на продуктах и зачастую о беспорядках, вызванных появлением иностранцев в их маленьком городке. Здесь находились британские, канадские и австралийские солдаты. А также китайские рабочие. Жан-Поль в принципе не любил иностранцев, даже беженцев из соседней Бельгии, а китайцев и подавно. Он ворчал на газетные фотографии бригад, прибывших в Марсель из Индокитая, на рассказы о британских войсках и индийских сикхах[8], марширующих через Францию на фронт. Но все же они были солдатами.
– Одно дело – привозить солдат из наших колоний, чтобы они помогали воевать. Плевать, даже если это коротышки-азиаты, – заявил Жан-Поль. – Но эти китайцы за нас воевать не станут. Копают да таскают. Больше от них толку никакого.
– Рытье окопов, загрузка топлива для танков и транспорта, ремонт дорог и железнодорожных путей после воздушных атак. У войны много граней, Жан-Поль, – сказал месье Дюмон. – Наполеон был блестящим тактиком, потому что понимал принципы материально-технического снабжения армий. Он мог бы управлять современной почтовой системой.
Месье Дюмону нравилось ссылаться на почтовую службу как на образец эффективности.
Он продолжил бубнить, напоминая всем, кто его слушал, о том, что использование китайской рабочей силы на войне освободило больше французов и англичан для ведения боевых действий. Никто бы не стал привозить рабочих издалека, да еще и за такие деньги, если бы в этом не было огромной необходимости. Иностранцы занимались разгрузкой и погрузкой в доках и на складах снабжения, вспахивали и засеивали поля, чтобы фермеры выращивали хлеб, работали на заводах вооружения, чтобы у танков и орудий не кончались боеприпасы.
И хотя Жан-Поль недолюбливал китайцев, он был не прочь заработать на них. Узнав, что иностранные рабочие охотно покупают европейскую одежду, он обшарил шкаф в спальне покойного отца Камилль, а в день зарплаты отправился в лагерь с мешком, набитым вещами.
– Они заплатили именно столько, сколько я попросил, тупые
Спустя несколько дней Камилль увидела высокого китайца, прогуливающегося по главной улице города Нуаеля и поправлявшего лацканы знакомого ей жилета. Но все ее раздражение испарилось, когда Камилль заметила, как бережно мужчина прикасается к парчовой ткани и латунным пуговицам. Его лицо выражало гордость и восторг. Жан-Поль лишь пожал плечами, когда Камилль указала на мужчину в жилете, который муж продал без ее ведома.
– Как дети малые, – с презрением бросил Жан-Поль. – Наряжаются в нашу одежду, но даже не знают, как правильно ее носить. Он напялил жилет поверх этой дурацкой туники.
– Но ведь это ты продал ему жилет, – тихо сказала Камилль и вздрогнула, когда пальцы Жан-Поля сжали ее руку. Но он ослабил хватку и слегка поклонился проходящей мимо пожилой паре: мэру месье Этьену Гурлину и мадам Гурлин.
Камилль покачала головой, вспоминая об этом.
Она закончила сортировать почту, разложив ее по четырем сумкам, а затем оставила их у задней двери, чтобы Эмиль забрал. Поверх Камилль положила сушеную морковку – небольшое угощение для ослика, который тянул почтовую тележку Эмиля.
Но он убьет ее, если узнает, что Камилль влюблена в одного из них.
Глава 2
Нуаель-сюр-Мер, 1906 год
В тот год, когда Камилль исполнилось двенадцать, лето наступило рано и прокатилось по долине Соммы, испепеляя поля и леса неумолимым солнцем. Ночи были едва прохладнее дней. Когда Камилль выходила утром на террасу шато, ее босые ноги ощущали приятное тепло каменных плит, не остывших за ночь. А в июле фрукты и овощи в саду, казалось, поспели за одно мгновение. Из садовников в шато был только старик Бастьен, но сил и проворства следить за сорняками и кустарниками ему уже не хватало. Однако нанять кого-то помоложе бабушка позволить себе не могла.
Бастьен собирал и таскал мешками фасоль и перец, огурцы и баклажаны, ягоды и фрукты. Все это он оставлял у дверей кухни. Также ему приходилось рубить дрова для трех старинных дровяных печей, на которых кипели кастрюли, пока кухарка занималась заготовками и консервированием. Бастьен заявил, что сам уже не справляется.
На следующий день Камилль отправилась в огород с корзинкой. Бабушка пригласила на обед гостей, и кухарка готовила террин[9] из свежего гороха.
– Иди скажи Бастьену, что нужно наполнить две миски, – распорядилась кухарка. – Мадам графиня пригласила жену мэра, поэтому стручки гороха и салата латук должны быть идеальными.
– Устроим настоящий званый обед, – кивнула Камилль.
– Да,
В этот момент Камилль подумала, что речь идет о последнем званом обеде этим летом, ведь оно близилось к завершению.
Однако когда Камилль пришла на огород, то Бастьена там не обнаружила. Над листьями салата с лейкой склонился темноволосый загорелый подросток. Совсем худой, он казался очень хрупким на вид. Светлые глаза юноши того же льдисто-голубого оттенка, что и платок, повязанный на его шее, глядели настороженно и недоверчиво. Он отступил немного назад, будто не знал, что делать. Его заляпанные грязью штаны были закатаны выше колен. Он был босиком, ботинки аккуратно стояли на деревянном ящике рядом с грядкой.