Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 64)

– Я не…

Тише, тише. Молчи, это все, о чем я прошу.

Открой глаза и смотри.

Я встретила Ее в поле, когда была ребенком, и трепетала от гнева своего отца, чья вера в Бога обернулась безумием. И это было началом, как ты уже знаешь.

– Да.

Я выросла, одержимая Ее образом. Потом встретила Артура и вышла за него замуж. Он любил меня и хотел узнать, какие видения преследуют меня все эти годы. Поэтому он отвез меня туда – в Дзенгаст. «Домой».

– Я знаю. Я нашла твою тетрадь…

Я позволила тебе найти ее, сестра. Я привела тебя туда. В точности так, как Она когда-то привела твоего приятеля в лес, к Адовой яме. Она бы сама водила тебя повсюду, если бы я не встала между вами.

– Встала между нами. – Я нахмурилась. Значит, до сих пор я не видела Госпожу Полудня? Значит, то, что случилось, послала не Она? Это была…

Да, сестра, это была я. Причиняла тебя боль, чтобы избавить от более сильной боли. Наносила вред тебе и твоим близким, чтобы уберечь от более страшного вреда.

– Значит, Яна убила ты.

Если бы я могла испытывать скорбь, я бы скорбела о его смерти. Тем не менее его убила я.

(Тем не менее.)

А теперь скажи: ты готова увидеть?

– Увидеть… что?

То, что ты не захотела увидеть тогда. Ты ослепла, лишь бы не видеть этого.

Лучше остаться с этим в темноте навечно, лишь бы не смотреть. Да, это ужасное зрелище. Действительно ужасное. Не знаю, была ли я когда-нибудь способна выдержать подобное зрелище. Не знаю, была ли я когда-либо способна на что-нибудь… Не знаю, была ли я вообще.

Когда Она пришла туда, на поле, я крепко закрыла глаза. Сейчас глаза закрываешь ты. Но ты можешь думать только о себе лишь до поры до времени, сестра.

Костлявая рука миссис Уиткомб скользнула ниже и легла над трепещущим сердцем Сидло, скрытым под ветхой оболочкой.

В этом мире много страшного. Намного больше, чем нам кажется. Страх заставляет нас бежать в поисках убежища. Заставляет зарываться в землю с головой, прятаться, как ребенок прячется под одеялом. Но если ты стала матерью, ты должна оставить все попытки к бегству. Это все равно что родиться заново, с обнаженным сердцем.

Все это звучит просто, потому что я излагаю это просто и неспешно, словно двигаясь по льду, тогда как действительность неслась в неистовой спешке, безумными скачками. Когда два сознания соприкасаются, даже через посредство третьего, включается максимальная скорость. Описать это невозможно, как ни старайся. Даже долгое время спустя.

Ты должна быть смелой, Луиз. Если не ради себя, то ради Кларка. Прошу, будь смелой.

(Классическое наставление, так часто встречающееся в волшебных сказках. Происхождение его не вызывает сомнений: знак над норой мистера Лиса, мрачным логовом, наполненным костями, предостерегающий потенциальных невест, легкомысленных и наивных. Будь смелой, но не слишком. Иначе кровь твоя замерзнет и перестанет течь по жилам.)

Я заставила себя спросить:

– Что мне нужно сделать?

А что ты готова сделать?

– Что нужно?

Я произнесла это как вопрос, но она приняла мои слова как утверждение. Внезапно она оказалась ближе, поглотив Сидло, вскрикнувшего от приятной боли: «о да, благодарю тебя». Ее лицо, скрытое вуалью, касалось моего, нос мой едва не проник в отверстие, зиявшее на месте ее носа.

Слушай меня, повторила она беззвучным шепотом, который проник в мою голову, заставляя мозг вибрировать. Она еще не здесь, но скоро будет здесь. Я – Ее предвестница. Она осветила меня своим светом, и я стала ее отражением, ее искаженной тенью. Но я – даже не десятая доля того, чем является Она. Я призрак, а не бог. Всякий, живущий на земле, предпочтет иметь дело с призраком, а не с богом.

– Да, да, согласна.

Ты – это причина, по которой Она придет сюда. Прими это. Ты не отказалась от своего намерения. Ты продолжала идти, когда все вокруг, когда я предупреждала, что нужно остановиться.

– Да, это так, – вынуждена была признать я.

Ты создала для Нее дверь, и если ты сама не закроешь ее, эта дверь непременно откроется. Тогда Она будет появляться там, где пожелает, и представать перед теми, перед кем захочет, и Ее уже никто не остановит.

Похоже, настала пора совершить бескорыстный поступок. Как бы это ни было невозможно.

Миссис Уиткомб посмотрела вниз, а может, мне это показалось – сложно сказать, когда твои глаза закрыты.

В Дзенгасте, когда я спросила Канторку, возможен ли для меня побег, она рассмеялась мне в лицо. О, она была права. Слова, которые она произнесла, я помню до сих пор, хотя мне не хотелось верить, что это истина. «Выполняй свой долг, и Она не изберет тебя – таково Ее обещание. Если только Она не решит, что твой долг – быть избранной».

– Если я сделаю…то, что нужно, ты оставишь их в покое? – спросила я, сглотнув ком в горле.

Да, сестра. Насколько это в моих силах.

– А Она?

Не знаю. Никто не знает, что у Нее на уме.

Неудивительно.

Итак, я склонила голову в темноте, не смея даже молиться.

– Покажи мне.

Открыв глаза, я увидела.

Что на меня смотрят.

Как некогда та, что назвала себя моей сестрой, я знала – отныне этот взгляд будет обращен на меня всегда.

Жалюзи за ее спиной снова были опущены, сквозь щели проникали полоски дневного света. Я видела изображения, скользящие по ним, изменчивые, как струйки пара. Воспоминания, извлеченные из ее головы при помощи Сидло, превращались в кадры фильма, черно-белые и серебристые. Образы, возникающие перед мысленным взором давно умершей женщины.

Изображения постоянно колебались, так что рассмотреть их было невозможно; наконец я осознала, что ритм этих колебаний мне знаком: именно так мелькали солнечные блики на стенах вагона летним днем, когда мы ехали на поезде в Миннесоту, чтобы Кларк пообщался с дедушкой и бабушкой. Стоило мне понять это, и оптическая иллюзия, прежде бессмысленная, исполнилась значения.

Купе с мягкими диванами и деревянными панелями на стенах, маленькое и тесное. Мне никогда не доводилось путешествовать в таких маленьких купе – возможно, такими они были в викторианскую или эдвардианскую эпоху. Одна дверь, одно окно; женская рука в кремовой перчатке (моя?) втыкает последнюю булавку, прикрепляя к опущенным шторам кусок полотна и окончательно преграждая доступ дневному свету. Но причина воцарившегося сумрака не только в этом – перед моим лицом что-то колеблется. Легкая ткань, покрытая цветочным узором. Тоже светло-кремовая, почти белая, потускневшая до грязно-серого оттенка.

(Вуаль.)

Протиснувшись мимо проектора, установленного на маленьком столике, я наблюдаю, как «мои» руки, взметнувшись вверх, снимают вуаль, словно ставшую ненужной оболочку. Изображение сразу становится более ярким и отчетливым, но незначительно. Широкополая, как у пчеловода, шляпа, к которой прикреплена вуаль, соскальзывает с дивана, и, оказавшись на полу, продолжает испускать легкое мерцание.

Возникает пауза, достаточная для того, чтобы понять – я, невидимый протагонист этого фильма-воспоминания, несомненно, собираюсь с духом, готовясь к некоему поступку, который мне предстоит совершить. Потом, внезапно, руки в кремовых перчатках снова приходят в движение, щелкая переключателями. До меня доносится жужжание перематываемой кинопленки, грохот колес поезда вторит скрежету шестеренок; вспышка яркого света заливает самодельный экран. Я слышу прерывистые вздохи, словно кто-то едва сдерживает рыдания. Они заглушают шум проектора, вселяя ужас.

Не смотри, беззвучно твержу я, словно у меня есть выбор. Я не буду на это смотреть. Не буду…

Самое смешное заключается в том, что смотреть не на что. До поры до времени.

(Там, в поле, когда Она пришла, я закрыла глаза. Мой первый грех в длинной веренице грехов.)

Поначалу я вижу лишь тьму, тесную и жаркую, как купе поезда. Затем ее прорезают два слабых луча света, изгибающиеся, стремящиеся вверх, прожилки двух перекрещенных листьев. Наверху крохотный треугольник, напоминающий перевернутый бриллиант. Но если смотреть достаточно долго (я понимаю, что иначе невозможно), образы постепенно становятся узнаваемыми. Линии утолщаются, сереют, превращаясь в подсвеченную плоть, окружающую кости. Десять пальцев отделяются друг от друга, вяло, неохотно, словно выполняя приказ. Крохотный бриллиант разрастается, становясь все шире и шире, превращаясь в смотровой глазок, сквозь который ад взирает на враждебный, непонятный мир. И вот наконец…

Я вижу поле, широкое поле, и темный лес вдали. На горизонте – облако пыли. Куча пепла от сгоревшего сарая.

На земле – тела, более похожие на бесформенные груды одежды. Лежат, прижавшись друг к другу, отвернув опухшие, обожженные солнцем лица. Над ними роятся мухи и, вероятно, жужжат. Трудно сказать, ибо звук отсутствует.

Свет, яркий, невыносимо яркий, льется откуда-то искоса. Это поле освещено не полуденным солнцем, стоящим в зените, как это бывает между минутой и часом, пользуясь выражением покойной Канторки. Нет, источник света находится где-то сбоку, с левой, зловещей стороны.

На заре кинематографа камера оставалась неподвижной, но, несмотря на внешние признаки фильма, передо мной было воспоминание. Воспоминание миссис Уиткомб… Айрис Данлопп… Гизеллы Вробль…

Вот она, руки опущены, голова медленно поворачивается. Прищурив глаза, она видит…

Меч и ту, что держит его в руках. На голове у нее сверкает корона. Волосы, подобные расплавленному металлу, ниспадают тяжелой пеленой, касаясь медных ногтей на пальцах ног. Лицо, слишком прекрасное, чтобы отвести от него взгляд, сияет так ярко, что взирать на него без ущерба для зрения невозможно. Тело скрыто широким белым одеянием, украшенным золотыми блестками, ослепительными, как само солнце.