Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 63)
– Ну что же, ребята, мы надеемся, вам нравится петь и танцевать! – объявил Кларк, имитируя австралийский акцент. Как видно, сегодня он взял за образец один из своих любимых DVD группы Wiggles. – Но есть одна проблема: мама спит! – Затем, уже другим голосом. – О, видно, она устала от всех этих танцев! Давайте разбудим ее, чтобы сказать «до свидания». Раз, два, три! Проснись, мамочка!
Я изобразила пробуждение – встрепенулась, вздрогнула, заморгала и попыталась направить взгляд на Кларка.
– О, зачем ты меня разбудил! – воскликнула я, чувствуя, как слова дрожат во рту. – Я видела такой хороший сон!
(«Мне снилось, что у меня нет никакого мальчика», – этими словами я обычно заканчивала свою тираду, преобразуя бурлящее раздражение в шутку, понятную нам обоим. Кларк усвоил правила этой игры так же быстро, как и любые другие. «Нет мальчика! – неизменно провозглашал он торжественным тоном. Но сегодня все было иначе; сегодня эти слова застряли у меня в горле.)
Вместо этого я обратилась к доктору Сьюзу, надежнейшему запасному варианту после Матушки Гусыни.
– Здесь, в темноте, – сказала я. – Скажи, ты мог бы жить в темноте?
Он кивнул, я ощутила это. Коснулась рукой его щеки, приятно прохладной на ощупь, и убедилась, что лихорадки у него больше нет.
– Посмотри, что мы нашли в парке, в темноте! – ответил он. – Он будет жить у нас дома. Мы…
– Кларк, – перебила я внезапно охрипшим голосом. – Это я, зайка. Ты видишь мамочку?
– Вижу ее, – откликнулся Кларк. – А теперь пора его поцеловать.
– Звучит заманчиво! Дай пять! – я протянула руку.
– Вау! – воскликнул Кларк без всяких эмоций, и сжал мою руку своими маленькими теплыми ладонями. – Он будет жить у нас дома, он будет расти и расти…
Он внезапно прижал свои губы к моим, театрально чмокнув. Словно клеймо поставил, так крепко, что причинил боль – чрезвычайно приятную боль. Я сжала его в объятиях и попыталась успокоиться, заставив собственное сердце биться в одном ритме с его сердечком. Через несколько мгновений ему это надоело, и он начал извиваться.
– Ты должна меня отпустить! – приказал он, на этот раз, судя по всему, изображая героя какого-то гонконгского фильма.
– Может, я тебя и отпущу, – сказала я. – Очень может быть. Но тебе придется заплатить, красавчик. Знаешь, какова цена?
– Цена… это обниматься и целоваться… – пробормотал он с неохотой.
– Правильно.
Кларк научился хладнокровно принимать вспышки моей нежности, на этот раз он сопротивлялся даже меньше, чем обычно, покорно опустив свою тяжелую крепкую голову мне на грудь. Я знала, он сейчас улыбается; если эта, столь хорошо знакомая игра, не затягивалась слишком долго, она ему нравилась. Он поцеловал меня снова, так же громко чмокнув. Мне удалось выманить у него третий поцелуй, прежде чем раздался звук открываемой двери и Кларк вырвался на свободу.
– Кто это пришел, Кларк? – спросила мама, прекрасно зная, что на этот вопрос он ответит сразу.
– Папа! – завопил Кларк, подбегая. Саймон шумно выдохнул, явно совершив физическое усилие. Можно было не сомневаться, он подкинул Кларка в воздух.
– Правильно, это твой друг папа, – раздался голос Саймона. – А вверх тормашками значит…
– Вниз головой! – крикнул Кларк. Я так отчетливо представила, как он болтается в руках Саймона, касаясь пола волосами, что мне казалось, я это вижу.
– Семейная встреча в швейцарском шале [16],– прокомментировала мама, обратившись к очередному эмоциональному шифру, который был у нас в ходу. Я молча кивнула. В горле у меня снова вспух ком, не дававший говорить, глаза горели от подступивших слез.
– Да, – наконец удалось мне выдавить из себя.
Тот день был хорошим, несмотря на мою истерическую слепоту. Одним из самых лучших.
Но все хорошее в итоге заканчивается одинаково, если подождать достаточно долго.
18
Через неделю я проснулась посреди ночи, сотрясаясь от озноба. Высвободившись из объятий Саймона, скатилась на пол спальни, приземлившись на четвереньки. Мир кружился вокруг, то сжимаясь, то расширяясь – у Хичкока так изображается приступ морской болезни. За последние несколько дней мое зрение немного восстановилось, и теперь я видела какие-то нечеткие линии и размытые силуэты; разумеется, это было лучше, чем ничего. По крайней мере, теперь я достаточно хорошо ориентировалась в пространстве, чтобы добраться до гостиной и найти свой телефон, стоявший на зарядке.
Я включила его. Саймон был настолько заботлив, что скачал программу голосового управления, так что я вполне могла договориться с телефоном самостоятельно.
– Позвони Сафи Хьюсен, – скомандовала я.
Она ответила после четвертого звонка, несомненно, прочтя на экране, кто беспокоит ее в столь неурочный час.
– Мисс Кернс? – раздалось в трубке.
– Да. – Я откашлялась и несколько раз сглотнула. – Дело в том, что мы с вами… Я имею в виду… Боюсь, что мы совершили серьезную ошибку.
Повисла долгая пауза.
– Вы так думаете? – произнесла наконец Сафи.
Позднее я поняла, что не помню, когда заснула в ту ночь. Помню только сон, который мне приснился, и то, что последовало после.
Я догадалась, что это сон, лишь потому, что стала видеть так же ясно, как прежде. А еще я догадалась, что в этом сне оживает воспоминание, ускользнувшее из моей памяти. Самое последнее из утраченных мною воспоминаний.
Поначалу это была лишь светящаяся точка в темноте, которая вдруг начала расширяться, заполняя пространство, – известный прием, который часто использовался в немом кино. И вот я снова в гостиной, рука моя сжимает руку Сидло – через мгновение мое сознание погаснет и я выпаду из реальности, погрузившись в обжигающую жужжащую темноту. Мы с Сидло о чем-то перешептываемся, слева доносится голос Сафи, которая снимает происходящее на камеру, – как видно, я произвожу шум, который ей не нравится. Слова мои сливаются воедино, корчатся, словно от боли: Ох, ах, черт вооозьмиии… Сафи слышит то, чего не слышу я, то, что срывается – или не срывается – с моих губ. Я ничего не могу изменить, ничего не могу сделать, ни о чем не могу думать.
Все вокруг начинает ползти, извиваться, соскальзывая в воронку со скользкими гладкими стенами. Воронка эта походит на кровоточащую дыру, где прежде был зуб, язык тянется к ней, чтобы ощутить вкус крови. Хотя ты знаешь, что трогать эту ранку нельзя.
Свободная воля – это последняя сука, которая без конца нас подводит. Получив свободу выбора, мы, люди, непременно выбираем не то, что нужно. И так, черт возьми, происходит всякий раз.
И вот я там, прямо там. Рядом с…
Напротив меня, над обмякшим плечом Сидло, возникает знакомая фигура, которая раздвигает жалюзи, как бескровные полоски кожи, – аутопсия, разрез в виде буквы Y, выжженный изнутри. Поначалу в мир проникает голова, за ней, шурша по полу, тащится шлейф, усеянный осколками зеркала, блестками и стекляшками, преломляющими свет во всех возможных направлениях.
На голове ее сверкает корона. В руке меч, острием вниз.
Госпожа Полудня.
И тут все вокруг снова начинает дрожать, изгибаться и извиваться. Потом мир замирает, словно кадр, застрявший в проекторе. Вспыхивает и начинает плавиться и таять.
Оказавшись в безжалостной воронке, воспоминания отделяются и уносятся прочь, оставляя лишь ослепительный круг света. Мы с Вацеком Сидло замерли в центре этого круга, и призрак наклоняется к нам с высоты своего гигантского роста, призрачная рука скользит под рубашку Сидло и давит на хрупкую грудную клетку, в которой трепыхается старческое сердце.
Внезапно я сознаю, как велика опасность. Мое тело – это всего лишь клетка из мяса и костей, в которой заперт мой обезумевший мозг; клетка, к которой нет ключей. Мои ладони и виски покрываются каплями пота, я ощущаю, как взмокла спина. Тысячи иголок впиваются в поврежденное плечо, я сжимаю руки так сильно, что нервы начинают звенеть, словно туго натянутые струны. Спина горбится, словно у меня вот-вот вырастут крылья.
Сидло смотрит наверх, пристально, неотрывно, глаза его прищурены. Затем они расширяются, на губах блуждает улыбка, как в тот момент, когда я вошла в его комнату в доме престарелых. В тот момент, когда он узнал меня.
Я растерянно моргаю, глаза такие сухие, что я почти слышу, как шелестят веки; мне бы хотелось заплакать, хотя бы для того, чтобы глаза увлажнились. Пытаюсь найти подходящий ответ – любой ответ, – но в голову ничего не приходит. Мы оказались в неведомых краях, которые не значатся на картах. Здесь нет звезд, по которым можно ориентироваться, и интуиция моя молчит. У меня нет даже компаса.
Я жмурюсь, пытаясь защитить глаза от света, и дыхание смерти, пахнущее гнилыми цветами, сливается с моим дыханием.