Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 49)
мерно четверть века, с тех пор, как работала над неким заумным докладом для студенческой конференции. Чему же был посвящен этот доклад? Кажется, английским романтикам – «Похищению локона» Поупа, «Песням Невинности и Опыта» Блейка, Байрону, Шелли и Китсу.
Однако, опустив глаза, я убедилась, что продолжаю читать дневник миссис Уиткомб. Строчки мерцали, словно знойное марево, чернила так выцвели, что мне приходилось щуриться, пытаясь хоть что-то разобрать. Речь вновь шла о Кэтрин-Мэри и о кружке спиритов, сплотившемся вокруг нее. Но и о других вещах тоже, фразы выскакивали сами собой, как автоматическое письмо в постоянной переработке, формируясь и видоизменяясь у меня на глазах.
«Как же я скучаю по Артуру, его заботливому присутствию, – прочтя эту фразу, я услышала в сонном воздухе библиотеки печальный вздох. – Впрочем, письма от него я получаю так часто, как это позволяет почта, то есть почти каждый месяц. Помимо новостей о его европейских делах, они доносят до меня его любовь и стремление хоть как-то скрасить мою жизнь. К последнему письму была приложена посылка, где находилось одно из новейших современных изобретений – камера, которая позволяет снимать объекты в движении. Кэтрин-Мэри разрешила мне использовать это устройство на своих сеансах; мы обе считаем, что происходящие там события необходимо увековечить всеми возможными способами.
Снова наступила весна. Минуло два года с тех пор, как нас покинул Хайатт. Приближается Ее время. В эту пору в Дзенгасте…»
Я видела свою собственную руку, переворачивающую страницы; кожа была голубоватой, как сыр, тронутый плесенью. Я видела эту руку, но не чувствовала ее. В воздухе расплывались разноцветные круги. Голова моя внезапно наполнилась нестерпимой болью, в носу и во рту стало сухо. Библиотекарша в белом одеянии, с головой, подобной огненному шару, тронула меня за плечо и пробормотала:
– Мы должны ограничиваться минимальным освещением, иначе бумага будет портиться. Вы же понимаете, эти старые документы очень хрупкие. Словно кожа мумии.
(О да, конечно.)
Ничего личного. Никто ничего не имеет против вас.
(Нет, нет, я ничего подобного не думала.)
В пальцах моих оказалось перо, которым я царапала бессвязные сочетания слов: воскресный круг, наше братство, соединим руки, хранилище духа, извержение эктоплазмы.
«Мне так жаль других матерей, – писала миссис Уиткомб, внутренний голос гудел в моем пересохшем горле. – Они цепляются за свою печаль, предаваясь ей публично, они любят свою печаль так, как любили бы своих отсутствующих птенцов. При этом я завидую им, а когда на меня находят темные приступы отчаяния, ненавижу их. Иногда я наблюдаю, как слезы их обретают форму в проявляющем растворе, потом намеренно подношу их к яркому свету прежде, чем затвердеет закрепитель, и смеюсь, наблюдая, как они растворяются навсегда.
Среди протеже Кэтрин-Мэри, посещающих ее сеансы, я не вижу ни одного, кто обладал бы хоть малой толикой ее дара, и это приносит мне горькое удовлетворение. Но этот новый мальчик, как она утверждает, не похож на всех прочих. Его талант, как и мой, проявляется через объектив – дитя новой эпохи, юный технический гений, столь же далекий от вращающихся столов, как я ныне далека от отвратительной мазни мистера Кнауфа, всех этих кистей из конского волоса, неряшливых палитр и заляпанного красками ножа, которым он перерезал собственное горло. Этот мальчик носит славянское имя, такие я часто слыхала в Гадс Иар, откуда нас выгнало безумие моего отца… Сидло, да. Вацек Сидло».
Были ли там фотографии? Пока мне не попалось ни одной. Я решила порыться в коробке, но вспомнила, что ее украли. Чертов Вроб. К тому же это был сон.
(Да, сон, всего лишь сон.)
Голова раскалывалась, из глаз сыпались искры. Библиотекарша мерцала, то появляясь, то исчезая, в окружении светящейся ауры. Моя рука продолжала упорно писать, но строчки становились белыми, а страницы черными; имя Сидло вспыхнуло, точно муравейник, облитый бензином, огненные буквы-насекомые с оглушительным треском разлетелись во всех направлениях.
Библиотекарша превратилась в миссис Уиткомб; густая вуаль, похожая на сетку пасечника,
не скрывала ее злобного оскала – синие, как у трупа, губы, острые хищные клыки. Голову украшал венок из увядших цветов. Наклонившись, она зашептала в мое омертвевшее ухо:
– Я приняла вызов Кэтрин-Мэри, я дала ему образ для игры, чтобы он мог доказать свои способности. Моя рука лежит на его лбу, как лежала на лбу Хайатта, когда у него был жар, как лежит на лбу Хайатта рука Госпожи, внутри меня.
Сестра, сестра, когда я опустила пленку в химический раствор, он вновь ожил, мой обожаемый мальчик, я видела, как он бежит через лабиринт и смеется, мысли мои тянулись, подобно шелковым нитям, из моего собственного черепа к голове Вацека, а оттуда к катушке с пленкой, которую он держал в руках.
Хайатт в миниатюре, нарисованный тенью, выгравированный ядом и воспламененный любовью и печалью.
Мои воспоминания удаляются все дальше, спичка, поднесенная к пламени, которое никогда не гаснет…
Это так впечатляюще».
Впечатляюще. Она выбрала именно это слово. От «впечатлить». Отпечатать.
Вацек Сидло, отпечатавший пленку, покрытую нитратом серебра, на ней оставались неосязаемые отпечатки пальцев его прекрасной покровительницы, миссис Уиткомб.
Смотреть наверх было слишком мучительно, поэтому я опустила взгляд. Снова увидела собственную руку. Хотелось лечь в темноте, с мокрым полотенцем на глазах. Хотелось оказаться где угодно, только не быть здесь, не бродить вслепую по темному дому, натыкаясь на мебель и зная, что тебя преследует некто в пыльных длинных юбках, шуршавших словно змеиная кожа.
«…мое бедное слепое дитя, бедный Вацек…
…я рада, что ему не придется увидеть то, что я пытаюсь вернуть в этот мир…
…невидимое, ставшее видимым, потерянное и вновь обретенное…»
Неожиданно из темных комнат я вырываюсь наружу, туда, где сверкает яркий солнечный свет, превративший черноту перед моими глазами в плотную красную пелену, и вокруг – лабиринт, стены которого сплетены из колючих веток. Я двигаюсь медленно, гравий хрустит у меня под ногами, сворачиваю за угол, еще один, еще один…
Надо идти быстрее, как можно быстрее. Красная пелена все еще стоит перед моими глазами, я шатаюсь, не могу удержаться на ногах и падаю на колени. Шелест ткани, подобный звуку разрываемой бумаги, ледяное дыхание у меня на затылке.
Яркий свет и невыносимый жар. Я знала этот голос, хотя отчаянно не хотела признаться себе в этом. Все тело ломило от боли, в особенности пальцы, сжимавшие перо, запястье так вывернуто, словно я пыталась писать левой рукой. Два совершенно разных почерка, ни один не похож на мой, менялись местами на бумаге, словно записывая некий беззвучный разговор, вопросы и ответы. Протокол встречи, которой не было.
Может, моей рукой водили духи, как на сеансах Кэтрин-Мэри дес Эссентис. Спириты вроде как утверждают, что это возможно. Я почти видела, как миссис Уиткомб сидит в темной комнате, наблюдая, как Кэтрин-Мэри торопливо выводит на бумаге строки, диктуемые призраками или ангелами, советы из иного мира. Интуиция подсказывала мне, речь шла о главном деле ее жизни, которое она сумела завершить с помощью Сидло, – фильме, который она смотрела в поезде, фильме, сгоревшем во время показа, ее единственном истинном творении. Там содержался ответ на роковой вопрос, который Госпожа Полудня задает на поле, залитом беспощадным солнечным светом, наставив на своего собеседника лезвие сверкающего меча. Отвратительный запах и голос, этот голос. Голос, который миссис Уиткомб слышала один раз в жизни и никогда не могла забыть.
В самом низу страницы, последняя запись, сделанная мельчайшими буквами, даже более мелкими, чем фраза, скрытая пятном, которую мне с таким трудом удалось разобрать.
Позднее, выискивая доказательства того, что этот призрачный разговор действительно происходил, я нашла несколько страниц вырванных из блокнота миссис Уиткомб много лет – точнее, десятилетий – назад, пожелтевших от времени, с обтрепавшимися краями. Но сейчас, очнувшись, я испытала только облегчение, такое сильное, что оно граничило с тошнотой; мучительная головная боль улеглась, и, хотя меня сотрясала дрожь, я чувствовала себя вполне сносно. В голове у меня было легко, пусто и темно; я наклонилась вперед, упершись руками в колени, и блокнот едва не соскользнул на пол; однако я успела поймать его и бережно отложила в сторону. Наверное, Саймон ощутил движение, потому что он повернулся на бок, что-то сонно пробурчал, пошарив перед собой рукой, нащупал мое бедро и погладил по нему, словно пытаясь меня поддержать.
– Как ты себя чувствуешь? – пробормотал он сонно. – Кажется, я слышал… Что-то тревожное.