Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 51)
И все-таки связь существует, произнес бесветный и безжалостный голос в дальнем тайнике моего сознания. Я уставилась на пустое кресло напротив. Такая же несомненная связь, как и та, что соединила участь Хайатта Уиткомба и события, произошедшие с его матерью на земле ее предков, в Дзенгасте. Она-то точно знала: одно вытекает из другого, верно? Именно поэтому провела остаток жизни, пытаясь направить эту историю по другому сценарию, вновь и вновь снимая свои фильмы, записывая легенды и предания. Словно надеялась что-то исправить… Починить то, что не подлежит починке.
Нет, нет. Даже если она так думала, она заблуждалась. Она ведь была сумасшедшей, как многие творческие люди. К тому же находилась во власти отчаяния – как любой другой на ее месте. В этом мире не происходит ничего подобного. А если все-таки…
…то уж точно никогда не повторится.
То, что я чувствовала теперь, было не просто раздражением и опустошенностью. Меня сковал такой холод, словно все мое тело наполнилось льдом. Вслед за холодом пришел страх.
Сквозь пелену ужаса, застилавшую мое сознание, я слышала, что Саймон по-прежнему что-то успокоительно бормочет, обращаясь к Ли, и слова его, как ни странно, перемежаются со смехом. На мгновение я вернулась в детство, к долгим поездкам, когда я, устроившись на заднем сиденье машины и уставившись на узор обивки переднего кресла, придумывала бесконечные истории, позволявшие убежать из реальности и не слышать, как ругаются папа и мама. Когда родители окликали меня по имени, пытаясь вернуть в настоящее, я отвечала далеко не сразу. Но вот мама тоже рассмеялась, тихо, неуверенно, но искренне, и я немного расслабилась.
Повернув голову, я увидела, что Саймон показывает маме какие-то фотографии на айпаде – по всей вероятности, снимки, которые Кларк делал во время своих бесконечных фотосессий. Обычно он снимал от пятидесяти до ста повторяющихся кадров: пыльные зайцы под кроватью, крупный план потрепанного плетеного сундука в ванной, где мы храним полотенца; ящики для игрушек, расписанные идиотски улыбающимися физиономиями; луч света, падающий из окна на его пожарную кроватку. Потом несколько снимков, по всей видимости, сделанных веб-камерой моего ноутбука, когда он болтал и позировал, флиртуя сам с собой: лица принцев и принцесс из диснеевских мультиков. Иногда он накладывал фильтры. Особенно ему нравился психоделический сдвиг цвета, благодаря которому снимки становились похожи на фотографии Кирлиана с их переливающимися зелеными и фиолетовыми аурами. Или эффект удвоения, который делал одну половину экрана зеркальной копией другой.
– Что это? – внезапно спросила мама.
Я погружалась в дремоту, ожидая, что Саймон ответит ей. Но прошла секунда, другая, а он все молчал.
– Я… я не знаю, – долетел до меня его голос, такой встревоженный, что у меня пропало всякое желание дремать. – Это очень странно.
– О чем вы? – спросила я.
Они оба вздрогнули и одновременно посмотрели на меня. Мама открыла рот, но Саймон опередил ее, протянув мне планшет.
– Посмотри сама.
Предельно увеличив фото, я изучала его не меньше минуты. Кларк, танцующий в своей спальне, айпад, скорее всего, был установлен на кровати так, чтобы он мог видеть себя на экране. Я поворачивала планшет так и сяк, но не видела ровным счетом ничего странного или удивительного. Костлявая грудь моего сына, его тощие ноги, выделывающие дикие коленца, застывшая на лице крокодилья ухмылка.
И вдруг я увидела – и тут же поняла, что это. Кто это. Она.
С большой буквы «О».
В углу, у дверей, виднелось некое двухмерное изображение – такое плоское, что человек, не бывавший в комнате Кларка, мог бы принять его за картину на стене. В точности такое изображение я видела на мониторе, сидя рядом с Сафи и Малин: изображение звукового файла, спектрограмма с камеры. Изменилась лишь цветовая гамма: вместо разнообразных оттенков серого – блеск меди и золота, сверкающее серебро, отдающее голубизной.
Госпожа Полудня стояла в углу комнаты Кларка, простирая к нему свои крылья, устремив на него взгляд, неподвижный, нечеловеческий взгляд, хищный, как у пикирующего на добычу ястреба. Рильке писал, что каждый ангел ужасен. Она не была исключением из этого правила.
И Кларк улыбался ей, он смотрел ей прямо в глаза, словно хорошо ее знал, и радовался, что видит вновь. Словно она была его давним другом, обычно невидимым. Так широко и радостно он улыбался только своему «другу папе» и иногда, очень редко, мне.
– Что не так?
Я едва узнала голос Саймона, столько в нем звучало тревоги и недоумения. Стоило мне услышать этот голос, все во мне замерло. Полагаю, выражение моего лица многое сказало ему без слов. Я не представляла, с чего начать, как пуститься в объяснения, не убедив Саймона и маму, что я сошла с ума, – впрочем, я боялась, что именно это со мной произошло. Я должна была посмотреть ему в лицо, но когда наши взгляды встретились и ужас, столкнувшись с растерянностью, высек сверкающую искру, я смогла лишь пробормотать невнятное:
– Так, ничего.
Мои сгорбленные плечи, бегающий взгляд, переплетенные пальцы и плотно сжатые губы безмолвно молили: не спрашивайте ни о чем, не спрашивайте, не спрашивайте…
Саймон, будь он один, возможно, внял бы моей мольбе и предпочел отступить. Но не мама. Она обладала врожденной способностью подмечать именно то, что люди хотели бы скрыть, и без малейших колебаний призывала их к ответу, в особенности если считала, что речь идет о важных вещах.
– Ответь на вопрос, Луиз.
– Не знаю, что вы прицепились к этой фотографии. – Тут, слава богу, телефон мой пискнул – уведомление в календаре. Едва сдержав вздох облегчения, я вскочила и схватила сумку.
– Мне нужно идти.
– Что?!
– Я же сказала, мне нужно идти. Мне нужно…
Вряд ли. Я увидела это слово так отчетливо, словно оно была написано у меня в мозгу, мелким почерком Артура Макалла Уиткомба. Буквы сливались воедино, мозг сливался с костью. Вряд ли она оставит их в покое…
– У меня назначена встреча. И я не могу ее отменить.
– Какая еще встреча?
– Важная! – я сунула Саймону телефон, чтобы он прочел уведомление собственными глазами. Надела рюкзак, сняла с вешалки пальто, перекинула его через руку.
– Встреча в Национальном киноархиве, мама. Связанная с нашим проектом. Мы с Сафи должны представить Яну Маттеусу все, что успели сделать. Ввести его в курс дела.
– Ты что, шутишь?
– И не думаю. Саймон, ты же помнишь, что на сегодня назначена презентация? – Я устремила на него умоляющий взгляд. Он не кивнул в ответ, но отрицательно качать головой тоже не стал. – Мама, неужели ты думаешь, что я проделала такую огромную работу впустую? Я должна быть на презентации. Это не такая встреча, которую можно пропустить.
– Твой сын в больнице, Луиз. Думаю, они поймут, если ты…
– Нет, не поймут.
– Откуда ты знаешь?
– Конечно, я ничего не знаю и не могу знать. Я забыла, что все на свете знаешь только ты.
Мама съежилась, как от удара. Брызги моего яда попали даже на Саймона, он встал, сжал мою руку повыше локтя и предупреждающе проронил:
– Луиз.
Я по-прежнему буравила глазами маму, ее застывшее лицо, вызывавшее у меня желание пренебрежительно фыркнуть или издевательски ухмыльнуться. Не слишком разумно, но после этой безумной ночи я на это и не претендовала.
Так что…
– Что, ты думаешь, случится, если я не уйду? – спросила я дрожащим голосом. – Можно подумать, если я не буду находиться на достаточно близком расстоянии, мой сын никогда не очнется! Врачи, как мы выяснили, пока ни черта не понимают. Он или поправится, или нет. Все, точка. И от меня, буду я сидеть здесь или находиться где-нибудь в другом месте, ровным счетом ничего не зависит. Точно так же, как твое присутствие – и отсутствие Саймона – в больнице Святого Михаила никак не повлияло на состояние моего здоровья.
Голос мой звучал громче, чем я того хотела. Мама и Саймон испуганно отступили назад. Саймон глубоко вдохнул, как он делал всегда, чтобы сохранять хладнокровие. Мне казалось, я читаю его мысли: «Спокойно, спокойно, она просто выпускает пар, не принимай это на свой счет». Мама растерянно мигала, губы ее беззвучно шевелились, словно она первый раз в жизни не знала, что сказать.
– Зачем ты говоришь все это, Луиз? – наконец произнесла мама. – Это на тебя не похоже. Это жестоко! Ты никогда не была жестокой.
Это не жестокость, мысленно возразила я. Это страх. Боль. Разочарование.
Усталым, словно высушенным, голосом я произнесла вслух совсем другое:
– Прости, мам, я не хотела тебя обидеть. Но я должна идти, и я ухожу. Я всегда делаю то, что должна. Такая уж у меня привычка.
Поправив лямки рюкзака, я повернулась и направилась к дверям.
В глубине души я ожидала, что кто-нибудь из них меня окликнет, и, когда этого не произошло, почувствовала облегчение, смешанное с досадой. Впрочем, как это часто бывает, реальность, вмешавшись, сделала сцену моего ухода менее драматичной. Ожидая лифта, я услышала чьи-то торопливые шаги и, обернувшись, увидела Саймона.
– Господи боже, Саймон, не сердись, – пробормотала я. – Мне так жаль, если…