Джемма Файлс – Экспериментальный фильм (страница 29)

Как ни странно, никогда прежде я не задавалась подобным вопросом, и теперь он пронзил меня, как разряд электрического тока. Зачем миссис Уиткомб снимала свои фильмы? Что заставляло ее вновь и вновь возвращаться к этим сюжетам, создавая все новые версии, которые не удовлетворяли ее до такой степени, что она решила спрятать их от посторонних глаз? Несмотря на весь мой исследовательский пыл, я совсем не думала о миссис Уиткомб как о человеке со своими целями и желаниями. Желаниями, которые могут быть исполнены даже сейчас, благодаря нам. И уж конечно, мне в голову не приходило, что у нас есть перед этим человеком определенные обязательства.

Я смотрела вперед, погрузившись в молчание. К счастью, Сафи не заметила моей растерянности.

– Мне бы так хотелось поговорить с прадедом Асланом, – мечтательно сказала она.

Мы уже свернули с шоссе и двигались по боковой дороге, где машин было совсем немного. Час пик еще не наступил, да и загородные коттеджи в районе Северного озера встречаются редко.

– Господи, я так по нему скучаю, – добавила Сафи.

Я кивнула, и мысли мои мгновенно устремились к Саймону и Кларку. Хотя мы расстались всего несколько часов назад, к немалому собственному удивлению я ощутила, что ужасно по ним соскучилась.

Как выяснилось, мы обе ошибались по крайней мере относительно одного обстоятельства, связанного с миссис Уиткомб: среди ее знакомых был езид, хотя, возможно, она об этом даже не догадывалась. Речь идет о уже упоминавшемся Густаве Кнауфе, среди дальних предков которого был некий рыцарь, участвовавший в Крестовых походах на Ближний Восток. Согласно одному из этих преданий, из одного такого похода он привез очень красивую девушку, на которой вскорости женился, утверждая, что ее родители приняли христианство. К этому времени родители успели умереть, что было весьма удобно, а документы их затерялись во время переезда из Акры. Существует целая область истории искусства – весьма увлекательная, несмотря на свою локальность – посвященная езидским мотивам в картинах Кнауфа, которые играют особенно важную роль в знаменитом «Черном Благовещении» и в триптихе «Гимны павлина». Хотя, конечно, к предмету наших исследований все это вряд ли имеет прямое отношение.

Хотя, возможно, имеет, и я просто-напросто обманываю себя, потому что боюсь что-то делать с этим знанием. Возможно, все в этом мире связано, подобно атомам; возможно, все предметы и явления – часть не только нашей, но и еще одной, параллельной, вселенной. И все, что нас окружает, – это загадочные знаки судьбы, избежать которой невозможно.

Полагаю, будь это действительно так, это было бы неплохо, так как означало бы, что от меня, от моих действий или бездействий, ровным счетом ничего не зависит. То, что случилось, случилось бы в любом случае, и с самого начала я ничего не могла изменить. Задолго до начала.

Это означало бы, что моей вины тут нет.

Разговор с Сафи – это последнее, что я помню из всей поездки. После того как он закончился, мои воспоминания начинают искажаться и расплываться, соединяясь в клубок, который мне трудно распутать, расположив их в линейном порядке. Мне известно, что то или иное событие произошло, но я не знаю когда, каким образом, не говоря уж о том, по какой причине. К счастью, у меня есть видеокадры, снятые Сафи, на них указана дата и время, каждый из них я могу остановить и внимательно разглядеть. К тому же в моем распоряжении ее заметки, сделанные небрежным, но разборчивым почерком в толстых дешевых блокнотах, которые она закупала оптом. Эти записи, которые она использовала при монтаже, свидетельствуют о ее поразительной чуткости к деталям.

Но поговорим об этом позднее, идет? Всему свое место и время.

Согласно заметкам Сафи, мы прибыли в Кварри Аржент в четыре тридцать дня. К этому времени меня изрядно укачало, я была бледна как смерть и жаловалась, что у меня кружится голова. Тем не менее отдыхать я категорически отказалась – только выпила воды, надела солнцезащитные очки и отправилась в музей. Дверь нам открыл Боб Тирни, заместитель директора, Сильвии Джерикот, которой в городе не было – каждый октябрь она уезжала со своей семьей отдыхать в Гравенхерст.

Во время пребывания Яна Маттеуса в Кварри Аржент Тирни отсутствовал, однако был осведомлен обо всех подробностях этого визита. Он явно оживился, когда мы показали ему фрагменты из «Безымынных 13». На кадрах, снятых Сафи, видно, как Тирни, приземистый тип с выпученными глазами и длинной нечесаной бородой, возбужденно размахивает руками, восклицая:

– Вау! Это невероятно похоже на ее картины! С ума сойти! Просто с ума сойти! Представьте себе, у нас хранится самая большая коллекция картин Айрис Данлопп Уиткомб. Честно говоря, известность ее не вышла за пределы Онтарио и другие канадские музеи не интересовались ее работами.

– Мы об этом слышали, да. – В кадре меня нет, но я слышу собственный голос. – Если вы не возражаете, мы бы хотели снять на пленку эти картины. А также документы, переданные в музей мистером Уиткомбом. Они ведь в целости и сохранности, не так ли?

– Конечно, в целости и сохранности. В подвале хранится три коробки, набитые бумагами мистера Уиткомба. Правда, в двух из них в основном документы, имеющие отношение к шахте. Догадываюсь, что вам они не слишком интересны.

– Не слишком, да.

Позднее, в больнице, немного придя в себя, я внимательно просмотрела прекрасно сфокусированные кадры, на которых Сафи запечатлела картины миссис Уиткомб, от ранних к поздним, и была поражена их полным несходством между собой. Нет, конечно, некоторую долю родства между ее работами можно было заметить; несомненно, миссис Уиткомб находилась под целым спектром влияний, и ее картины демонстрировали симпатии автора к импрессионизму и даже фовизму. Не чужд ей был и ориенталистский дизайн, напоминавший семейные портреты Марии Кэссет или знаменитые «химеры» Одилона Редона. Она явно питала пристрастие к бледным размытым тонам, об этом свидетельствовали даже этюды, сделанные ею в подростковом возрасте. Создавалось впечатление, что во все краски на своей палитре она добавляла свинцовые белила или китайский желтый. Что касается объектов изображения, она отдавала предпочтение сельским пейзажам; при ближайшем рассмотрении на каждом из них можно было обнаружить крошечные фигурки, притаившиеся повсюду, – облаченных в белое человечков со странно вытянутыми конечностями и причудливо изогнутыми телами. Лица их, как правило, были закрыты – руками, длинными волосами, складками покрывал.

На одном из самых впечатляющих пейзажей, написанном ею в тринадцатилетнем возрасте, было запечатлено кукурузное поле, которое вполне могло бы послужить фоном для «Безымянных 13». Рассмотрев картины пристальнее и сопоставив их с фильмами, я выяснила, что практически все полотна выглядят как кинокадры, запечатленные маслом: болото из «Старика с лягушачьим ртом», пристань на Северном озере из «Весной мы топим зиму», карьер, где выкапываются «Горшки со свечами внутри». Помню, на эту картину я пялилась не меньше минуты, вспоминая кадры фильма: рабочий-экскаваторщик поднимает крышку случайно обнаруженного горшка и видит там часть бескровного человеческого лица с одним-

единственным моргающим глазом. Вслед за этим следовали титры: «Поганые еретики вновь творили свои гнусные дела, насмехаясь над волей божией и скармливая земле своих старейшин». Титры были написаны острым угловатым почерком, не исключено, собственной рукой миссис Уиткомб.

В книге «Дочь королевы змей» предание, легшее в основу этого фильма, занимало не более страницы. «Поблизости от города Риги, еще до прихода Христа, некие поганые еретики до окончании страдной поры приносили в жертву своих соплеменников, как молодых, так и старых, дабы задобрить землю и получить на следующий год щедрый урожай. Они разрезали тела на куски, помещали эти куски в горшки и в каждом горшке зажигали свечу, и каждая из этих свеч означала душу, отданную на съедение Той, Кто Дарует Все; той, кто управляет всеми земными делами. Когда же добрые люди схватили этих мерзких еретиков и спросили, есть ли у них что сказать в свое оправдание, те ответили: „Можем ли мы сделать истинной Матери, родительнице всего сущего, дар лучше, чем женщина, родившая нас, или мужчина, вскормивший нас? Мы должны скормить их разверстой пасти земли и позволить праху земному накрыть их своим покрывалом, гася свет их душ и превращая их в семена, прорастающие во тьме… покуда не будет это мое собственное дитя, конечно, мое любимое, возлюбленное…“

(Столь ужасающие злодеяния творились здесь и там, в разных местах. И лишь когда в те края пришли священники, служители истинного Бога, они, как положено, уничтожили корень зла огнем, мечом и солью, так что он уж более не плодоносил)».

– Что вы можете нам рассказать о миссис Уиткомб? – слышу я собственный голос, обращенный к Тирни. Камера Сафи меж тем перемещается с картины, изображающей карьер, на маленький пейзаж – сад в полном цвету, написанный так ярко и убедительно, что картина кажется окном из осени в весну. – Вам удалось выяснить, откуда она приехала? И почему ее отправили в приют, которым руководила мисс Данлопп?

– Откровенно говоря, все эти обстоятельства покрыты туманом и официальные документы почти ничего не проясняют. Представьте, у нее не имелось даже свидетельства о рождении, так что во время медового месяца ей пришлось совершить путешествие в Европу по паспорту мужа. Но нам удалось обнаружить регистрационную книгу приюта мисс Данлопп. В год, когда туда поступила миссис Уиткомб, в приюте, помимо нее, находилось всего трое детей. Двое из них, мальчики, вскоре были переданы в приемные семьи и стали помощниками местных фермеров. О третьем ребенке, девочке, более не встречается никаких упоминаний. Создается впечатление, что она бесследно исчезла. Если бы девочка умерла, об этом, вне всякого сомнения, имелась бы соответствующая запись – подобные события случались нередко и их требовалось официально фиксировать. Мы предполагаем, что эта девочка и была миссис Уиткомб. Мисс Данлопп дала ей свою фамилию и новое имя – Айрис, уничтожив таким образом всякую связь.