Джек Тодд – Художник (страница 5)

И они её пугают.

— Я и сама не знаю, мистер Фокс, — Аманда пожимает плечами и забирает у него простенький бумажный пропуск. Такой же, как и каждый раз. — Привычка, наверное.

Вредная привычка похуже курения и грязной ругани. Уж лучше выкурить сигарет столько, чтобы начало выворачивать наизнанку и тошнить от удушливого дыма, чем из месяца в месяц приходить в эту тюрьму. Может и лучше, но хочется ей совсем не этого.

Он ждёт её — точно так же, как и всегда. Смотрит из-под растрепанных темных волос, сверкает своими глазами и даже в одинаковой для всех заключенных оранжевой робе умудряется выглядеть изящно. Аманда гадает, становятся ли её визиты привычкой и для него тоже.

— Не утруждай себя неизменным приветствием, дорогая, — его голос она слышит даже раньше, чем успевает сама открыть рот, взявшись за трубку. Он ухмыляется. — Я всё ещё не умер.

— Я вижу, чудовище, — она чувствует себя странно, когда ухмыляется в ответ. Некоторые его повадки передаются ей против воли. — Жаль. Ты должен был сгореть в том пожаре.

— Сойдёмся на том, что мне повезло. А тебе, дорогая, не очень — судя по блеску в твоих восхитительных глазах, ты сгораешь вместо меня. Я так сильно тревожу твоё подростковое сознание?

Аманда замирает. Вглядывается в его самодовольное выражение лица и крепко стискивает столешницу свободной рукой. Он знает о том, что творится в её голове? Чувствует, что она иногда видит во сне? К горлу подступает ком отвращения и на мгновение Аманде кажется, что ещё немного и её вырвет. От себя самой.

В её душе живут жгучая, всепоглощающая ненависть и что-то другое. И это «другое» он провоцирует своими взглядами, двусмысленными намеками и своим существованием. Почему он не может просто умереть? Почему не может умереть она?

— Извращенец ненормальный, — вот и всё, что Аманда произносит вслух, хмуря брови.

— Я говорил о твоем желании меня прикончить, — его паскудная ухмылка становится шире. Аманда жалеет, что их разделяет перегородка — желание приложить чудовище головой о ближайшую стену достигает апогея. — Но тебе, конечно, виднее. Тебе хотя бы нравится то, что ты представляешь?

«Нравится», — вторит настоящему Лоуренсу голос в её голове. Живущий внутри неё, он знает, что она представляет его губы горячими, руки — сильными, а пальцы — длинными и ловкими. Тошнота новой волной подкатывает к горлу.

Ненависть. Это ненависть. Всё пройдёт, когда она наконец-то с ним покончит — всадит нож ему в сердце, сломает ему его сильные руки и отсечёт длинные и ловкие пальцы. Тогда всё закончится.

— Да, — она ошибается и тут же чертыхается про себя. Но это ничего не меняет. — Нравится представлять как я разрываю тебя на части собственными руками или заживо сдираю с тебя кожу.

— Мне льстят твои фантазии, дорогая, — чудовище смотрит ей прямо в глаза, и Аманда не может отвести от него взгляда. Она чувствует себя попавшей под гипноз змеей, каких иногда показывают в цирке. — Быть может, когда-нибудь тебе повезёт воплотить их в жизнь.

Ей кажется, они оба прекрасно понимают, о чём на самом деле говорят. Она почти уверена, что он видит её насквозь и легко считывает каждую её мысль, каждое, даже самое мелкое, намерение. Что он такое? А что такое она? Для чего она является сюда каждый месяц и зачем заводит эти беседы ни о чём?

Потому что они ей нравятся. Их разговоры; его жуткие, отвратительные глаза; неприятные намеки и возможность вслух сказать ему о своей ненависти. Аманда убеждает себя в том, что он тоже хочет её убить. Тогда, в суде, он обещал исправить ошибку — а его единственная ошибка лишь в том, что он позволил ей сбежать.

Она и по сей день не понимает, почему. Шрамы на спине и ладони обжигает знакомой фантомной болью.

— Как поживает Ларри?

Своими издевательствами чудовище ломает всё. Аманда отводит взгляд и едва заметно мотает головой в попытках прийти в себя и сбросить непонятный и неприятный ей морок наваждения. Ларри. Проходит целых три года, а ей до сих пор не по себе от того, что тогда, столкнувшись с чудовищем в переулке у дома, она случайно назвала его по имени. Ей интересно, о чём он думал в тот момент, но все эти годы она опасается задать этот вопрос.

Подсознание убеждает её в том, что об этом ей знать не нужно.

— Нет никакого Ларри, — огрызается Аманда. — А если бы и был, тебе я бы об этом говорить не стала, чудовище.

— Теперь ты зовёшь его полным именем, дорогая? — он опирается локтем на стол и наклоняется ближе к перегородке — к ней. Аманда замечает, как он коротко облизывает губы, прежде чем вновь довольно ухмыльнуться.

Проницательность этого человека выходит за границы разумного. Неужели он не врёт, когда утверждает, будто её легко прочесть? Она не верит в то, что может оказаться для кого-то самой настоящей открытой книгой — даже миссис Браун до сих пор не догадывается о некоторых её мыслях. А ведь копаться в головах других — её работа.

Мысль о том, что Лоуренс в её голове ничем не отличается от настоящего уже не кажется такой сумасшедшей.

— Да чтоб ты сдох, ублюдок поганый, — она с грохотом вешает трубку на место, так и не дав ему ответа. Он наверняка знает его и сам.

А ей вовсе не хочется знать, угадывает ли она.

Аманда поднимается с места и возвращается обратно к мистеру Фоксу. Её руки мелко подрагивают, когда она сдаёт тому пропуск. Почему? Почему чудовище занимает так много места в её маленькой жизни?

Выбравшись за пределы тюрьмы и вдыхая солоноватый морской воздух, Аманда задыхается от неприязни к самой себе и задумывается о том, не стоит ли ей попробовать ещё раз. Если и в этот раз монетка ляжет ребром и вселенная не заберёт ни её, ни его жизнь, значит, она попытается смириться со своими тошнотворными ощущениями.

Таблетки она покупает по дороге домой.

Картина первая: старые шрамы

В старом парке сегодня ни души. Прохладный ветер колышет кроны деревьев, заставляя отбрасывать на землю причудливые тени. Сейчас, когда на парк опускается ночь, они кажутся по-настоящему опасными — можно последовать за одной такой тенью и затеряться навсегда.

Стоя в тени, прислонившись к массивному стволу дуба, Аманда наблюдает за своим спутником безжизненными серыми глазами. Марк Гордон — её одноклассник — выглядит довольным собой. Наверняка он пригласил её сюда, чтобы в очередной раз поиздеваться. Ему недостаточно того, что он сотворил парой недель ранее. Втёрся в её сломанное, давно уже подбитое доверие и делал вид, что играет на её стороне.

«Мне всё равно, что там произошло в прошлом», — с фальшивой улыбкой заявлял он несколько раз. А потом предал на глазах сотен голодных до подробностей подростков — вытащил на поверхность малейшие детали её отвратительной жизни прямо в школьном холле. Нашёл даже фотографии.

Аманда не верит в любовь, не верит даже в симпатию, но считала разумным поверить хотя бы в дружбу. Очень зря. Тогда она заглянула в серо-голубые глаза Марка и увидела там лишь противное торжество. Наверняка он считал себя невероятно классным, когда бил ей по самому больному месту. Но мог ли он сделать ей больно? Разве что физически. Для того, чтобы задеть Аманду по-настоящему нужно очень постараться.

— Знаешь, Гласс, — он обращается к ней таким похабным тоном, что её невольно передергивает. Глаза его сверкают в полумраке — отвратительно. — Мне показалось, что не стоит просто оставлять тебя наедине со своим горем. Ты уже опытная в таких делах и наверняка не станешь сопротивляться, если на тебя ещё кто-нибудь нападёт. Так ведь? Силёнок не хватит.

— А у самого-то хватит? — она храбрится, когда ухмыляется ему в лицо.

Ей давно уже до тошноты противно слышать от окружающих подобные слова. «Ты не сможешь», «у тебя не хватит сил», «не твоего ума дело», «у тебя нет перспектив» — изо дня в день её преследуют одни и те же слова, будто она прокаженная. Аманда считает, что у неё достаточно сил, раз она до сих пор жива. И больше она не собирается умирать первой.

Перед глазами невольно всплывает чужой насмешливый, но такой довольный взгляд. Не первой.

Марк, видимо, находит её слова смешными и позволяет себе смеяться вслух. Подходит к ней всё ближе и ближе, пока наконец-то не прижимает её к дереву своим телом. От него несёт каким-то удушливым парфюмом и дешевым пивом. Аманда упирается рукой в его грудь и безо всякого сожаления заезжает ему коленом между ног.

— Сука, — сквозь зубы ругается Марк, и на этот раз она замечает в его глазах настоящую злость.

Неужели до этого он был уверен, что она совсем не будет сопротивляться? Сломанная Аманда Гласс — единственная оставшаяся в живых жертва серийного убийцы и себя самой, со шрамами на запястье правой руки и шее — легкая добыча. Он наверняка думал, что взять её будет так же легко, как убедить в наличии у него каких-то чувств полутора месяцами ранее. Нет.

Он наступает на неё вновь, но она ловко ускользает от его цепкой хватки, буквально ныряя ему под локоть. Аманда — худая и не особо-то высокая, она даже может назвать себя ловкой. Передвигается она уж точно куда легче, чем Марк. Но он всё-таки сильнее. Он хватает её за руку выше локтя и с такой силой толкает обратно к дереву, что от удара спиной о ствол у неё вышибает дыхание. Больно.

— Ты убежать, что ли, думаешь? — он почти рычит, стискивая пальцами её шею. Дышать становится сложнее. — Тебя искать никто не станет. Решат, что опять решила с собой покончить. И никуда отсюда ты уже не уйдёшь. Я не просто так терпел тебя почти два месяца, чтобы не поиметь с этого ничего, кроме твоего постного лица. Ты эмоции-то хоть умеешь испытывать какие-нибудь или в том же детстве и разучилась?