Джек Тодд – Художник (страница 5)
И лишь глубоко в смелых фантазиях я медленно заставляю их всех, одного за другим, вопить от ужаса. Всех, кто много лет не давал мне спокойно жить. И даже отец – урод, который не в силах ни проявить участие, ни просто поговорить со мной по-человечески, – там получает свое.
Кто-то из ребят скидывает лежащие на столе учебники и несколько раз топчется по ним грязными кроссовками. Я устало прикрываю глаза. Книги-то в чем виноваты? Папаша без проблем оплатит новые, но неужели кто-то из идиотов-одноклассников и правда думает, будто меня расстроит испорченный учебник?
– Поогрызайся еще, – возмущенно тянет Майкл Милли – главный заводила класса в тех самых грязных кроссовках. Меня от него подташнивает, но по застывшему в груди безразличию так и не скажешь. С годами просто осточертело выражать эмоции – и это раздражает придурков вроде Майкла еще сильнее. – Таким, как ты, положено знать свое место, Гласс. Сиди себе, не высовывайся и слушай, что говорят нормальные люди, – тогда, может, и дотянешь до выпуска целой и невредимой.
Он самодовольно и некрасиво смеется, а из-под изуродованных герпесом губ выглядывают неровные зубы с брекетами. И кто же эти «такие, как я», Майк? Чем я так сильно отличаюсь от девчонок вокруг? Да, у меня не получилось завести друзей, мне так и не удалось вписаться ни в одну из устоявшихся компаний, но в остальном я точно такой же подросток, как и все, – со своими проблемами и переживаниями. Хожу в школу, корплю над домашними заданиями и провожу свободное время у психиатра или в стенах удаленной от города тюрьмы.
Вот здесь-то и начинаются проблемы, да? Я не дура, сама все понимаю. О том, сколько лет я хожу к психиатру, не знает только ленивый, да и о том, что я не могу отпустить своего монстра, – тоже. Говорят, я должна забыть его, должна ненавидеть. И я ненавижу – кто бы знал, как сильно! – только что толку, если это не помогает?
Никто, кроме него – неважно, говорим мы в тюрьме или у меня в голове, – не желает ко мне прислушиваться. Никто, кроме него, не смотрит на меня как на человека, а не как на сломанную игрушку, которую попросту жалко выкинуть, ведь в нее вложено много денег. Иногда кажется, будто я мешаю и отцу, и одноклассникам, и даже доктору Браун. А ведь ей вообще-то платят за то, чтобы она слушала меня несколько раз в неделю.
«Не сомневайся, дорогая,
Вранье, все я знаю. Лоуренс Роудс поселился у меня в голове и чувствует себя там как дома. До сих пор смешно думать, что его имя можно сократить до лаконичного и до боли знакомого с детства Ларри. Он был моим лучшим другом, пусть и воображаемым.
Я криво ухмыляюсь собственным мыслям.
– Смешно тебе, да? Посмотрим, как ты потом посмеешься. – Я успела забыть о Майкле, но тот напоминает о себе звучным стуком по парте. Оставляет передо мной газету, словно действительно верит, что я буду ее читать.
Мне не интересны серийные убийцы.
«Врешь», – смеется монстр, а я недовольно поджимаю губы. Точно же знаю, что не вру.
– Посмотрим, – соглашаюсь я вслух, наклоняясь, чтобы поднять истоптанные грязные учебники. – А пока смотреть не на что, можешь сходить на хуй и дружков своих захватить не забудь. Блевать тянет от ваших тупых шуток.
Когда я начала ругаться так часто? Раньше ведь не позволяла себе материться по поводу и без. Привитое матерью воспитание медленно сошло на нет после ее смерти, не помогла даже музыкальная школа, полная чинно шествующих по коридорам идеально вышколенных детишек богатеньких родителей. Подумать только, я ведь одна из них, а общего у нас примерно ноль целых хрен десятых. Так что, когда я осталась одна, мне быстро надоело притворяться правильной и хорошей, а неподалеку от школы, где я частенько пряталась вместе с пачкой сигарет, не ругался разве что асфальт.
Говорить
Он ведь единственный, кто обратил внимание на перемены. Чувство неприязни внутри медленно перетекает в липкую, скользкую обиду. Почему только он? Есть ли в моей жизни кто-то еще, кроме жуткого серийного убийцы? Умом-то я понимаю – нет.
И не будет.
– За языком следи, – сквозь зубы цедит Майкл. Краем глаза я замечаю, как он замахивается, но не успевает ударить – мистер Паркер входит в класс как раз вовремя, чтобы поумерить его пыл. – Мы с тобой после уроков разберемся, Гласс, не думай, что дерзость сойдет тебе с рук.
Удачи тебе, придурок. Я лениво откидываюсь на спинку неудобного жесткого стула. После уроков я готова разобраться с чем угодно, даже с Майклом и его дружками, но не сегодня – сегодня у меня совсем другие планы, так что свалю уже после этого занятия.
Сегодня день свиданий, а дни свиданий я никогда не пропускаю.
Аманда
Marcus King – Sucker
В тюрьме «Сан-Квентин» народу меньше обычного. Проходя мимо абсолютно одинаковых деревянных столешниц с прозрачными перегородками, я не вижу других заключенных. Значит, кроме меня сегодня никто не пришел.
Странно.
– Здравствуй, Аманда. – Крупный охранник у стойки кивает мне, поправляя пристегнутый к нагрудному карману формы бейдж. За почти три года меня запомнили очень многие. – Снова по доверенности? И как тебе не надоедает к нему ходить?
Будто я сама не задавалась этим вопросом гребаный миллион раз. Только вот ответа на него нет. Каждый месяц я с трепетом поглядываю на календарь и не могу объяснить себе, чего именно так жду, – в наших с монстром встречах нет ничего особенного. Мы всего лишь разговариваем, пытаемся задеть друг друга, а потом я слышу его голос в своей голове вплоть до следующего свидания.
А еще я вижу сны.
Монстр мучает меня, пытает, заставляет с пронзительным криком просыпаться в холодном поту с сердцем, бьющимся так быстро, словно в любое мгновение оно может выскочить из груди. Но иногда монстр откладывает в сторону жуткие инструменты и целует меня, только совсем не так, как несколько лет назад в сыром подвале. Целует по-настоящему, вызывая волну дрожи по всему телу, прикасается ко мне и вынуждает задыхаться от жара. После таких снов сердце тоже грозится пробить грудную клетку, но уже совсем по другим причинам.
И они меня пугают.
– Сама не знаю, мистер Фокс. – Я пожимаю плечами и забираю у него простенький бумажный пропуск. Такой же, как и каждый раз. И лучше мистеру Фоксу не знать, как я обманом заставила отца подписать доверенность. Он даже не спросил, какой «документ для школы» мы с семейным адвокатом готовили, а ведь без этой бумажки меня бы на пушечный выстрел к «Сан-Квентину» не подпустили. – Привычка, наверное.
Вредная привычка похуже табака и грязной ругани. Уж лучше выкурить столько сигарет, чтобы начало выворачивать наизнанку от удушливого дыма, чем из месяца в месяц заявляться в тюрьму. Может, и лучше, но хочется-то мне совсем не этого.
Монстр уже ждет, как всегда: смотрит из-под художественно растрепанных темных волос, сверкает глазами и даже в одинаковой для всех заключенных оранжевой робе умудряется выглядеть изящно. Интересно, у него наши встречи тоже вошли в привычку? Или он удивляется каждый раз, когда ему сообщают, что к нему пришли? Может, вообще кого-то другого ждет? А прихожу всегда я.
Терпи. Ты заслуживаешь худшего.
– Не утруждай себя неизменным приветствием, дорогая. – Его голос я слышу даже раньше, чем успеваю открыть рот, взявшись за трубку. Он ухмыляется. – Я все еще не умер.
– Я вижу, монстр, – ухмыляюсь в ответ я, и в груди расцветает противное чувство горечи. Некоторые его повадки я переняла против воли. – Жаль. Я надеялась, что хоть в этом месяце тебя наконец казнят.
– Сойдемся на том, что мне повезло. А тебе, дорогая, не очень – судя по блеску в твоих восхитительных глазах, ты умираешь вместо меня. Я так сильно тревожу твое прекрасное сознание?
Замерев, я вглядываюсь в его самодовольное выражение и крепко стискиваю столешницу свободной рукой. Монстр в курсе, что творится у меня в голове? Догадывается, что иногда приходит ко мне во сне? К горлу подступает ком отвращения, и на мгновение кажется, будто еще немного, и меня стошнит от себя самой.
В душе с новой силой разгорается всепоглощающая жгучая ненависть и
– Извращенец ненормальный. – Вот и все, что я произношу, нахмурив брови.
– Я говорил о твоем желании меня прикончить. – Паскудная ухмылка монстра становится шире. Как жаль, что нас разделяет перегородка – только она и удерживает меня от попытки приложить его головой о стену. – Но тебе, конечно, виднее. Тебе хотя бы нравится то, что ты представляешь?