Джек Тодд – Художник (страница 4)
– Принято. Мистер Роудс, оставьте подобные комментарии при себе.
Я скрещиваю руки на груди и хмурю брови. У меня уже нет сил наблюдать за этим человеком: меня раздражает его уверенность в себе, убежденность в правильности и допустимости собственных идей. Ненормальный зовет себя
Назвать так свои деяния может лишь поистине съехавший с катушек человек.
Когда я приехал на опознание жены, меня едва не вывернуло наизнанку. Грудная клетка оказалась вскрыта с хирургической точностью, на руках не хватало нескольких пальцев, а сердце было извлечено наружу и изувечено настолько, что отдаленно напоминало популярную в Азии паучью лилию. Ликорис. Цветок смерти.
Душевнобольные всегда и во всем ищут какой-то символизм.
Со стороны слышно, как дочь бормочет себе под нос, и я наконец обращаю на нее внимание: ее взгляд до сих пор устремлен на Лоуренса Роудса. Аманда, буквально сжавшись на скамье, смотрит на него большими серыми глазами и шевелит губами – слов разобрать я не могу, даже сидя неподалеку от нее, – и в этот момент выглядит неприятно похожей на настоящую сумасшедшую. Такую же душевнобольную, как и Роудс.
Боже, мне не хочется иметь ничего общего с
– У нее частые вспышки гнева, она не может забыть случившееся и простить обидчика, – как-то объясняла мне психотерапевт дочери, доктор Браун. Святая женщина, которая помогла мне избежать многих проблем с покалеченным ребенком. Работать с больными должны врачи, остальных их травмы уже не касаются. – Но пробиваются и отголоски восхищения. Понятия не имею, что так на нее повлияло, она отказывается об этом говорить. Я надеюсь, мы сможем с этим поработать и оно не перерастет в настоящий стокгольмский синдром, мистер Гласс. Проследите, пожалуйста, чтобы ничто дома не напоминало Аманде о пережитом.
Но у меня нет времени бегать за дочерью и следить, чтобы ее не беспокоили всякие мелочи. Я оплачиваю врачей, покупаю лекарства и обеспечиваю безбедное существование. Да любой подросток может только мечтать о таком отце!
И я уверен в своей правоте не меньше, чем Лоуренс Роудс – в правильности своих идей.
– Что ты там бормочешь, Аманда? – тихо спрашиваю я, и та вздрагивает и едва не бьется локтями о скамью. Какая же неуклюжая, боже мой.
– Спасибо, – произносит Аманда.
– Кого и за что ты благодаришь?
– Монстра. – Она с силой сжимает пальцами плотную ткань толстовки. – Если он не получит смертного приговора, то убьет меня. Или я… Я найду его и убью раньше. Он тоже заслуживает цветов.
Мне противны подобные слова. Сейчас дочь звучит почти как сумасшедшая, да и выглядит соответствующе: волосы растрепаны, под заплаканными глазами залегли глубокие синяки, еще и дрожит с ног до головы. И глухой, чуть охрипший голос впечатление лишь усиливает.
Мне претит знать, что такие люди вновь становятся частью нашей семьи. Я-то надеялся, что со смертью бабки род Гласс наконец-то станет
Аманда все испортила.
Но под конец заседания справедливость все-таки торжествует: Лоуренсу Роудсу выносят смертный приговор. Ненормального не спасло признание вины перед присяжными, не спасли долгие взгляды в сторону Аманды. Наблюдая за тем, как его выводят из зала, я жалею лишь о том, что приговор в исполнение приведут ой как не скоро. Может, он от старости умрет раньше, чем его наконец казнят[1]. Даже сейчас убийца улыбается, словно чувствует себя победителем, и, что гораздо хуже, – ухмыляется моей дочери, когда оказывается рядом.
– Обещай меня навещать, дорогая, – на ходу бросает он.
– Катись в ад, монстр, – шипит Аманда в ответ, но смотрит на него не только со злостью. Есть в ее взгляде что-то еще: ей будто нравятся их короткие перепалки.
– Не смей с ним разговаривать, Аманда. Пойдем, у нас еще много дел.
Я не беру дочь за руку и больше не смотрю в ее сторону. Не проверяю даже, шагает она за мной или нет, – одного указания достаточно. Она ведь должна подчиняться, как иначе? Я ее отец.
Однако Аманда до последнего смотрит вовсе не на меня.
Аманда
Tardigrade Inferno – How Nightmares Die
Шелестящий голос разрывает тишину, но
Внутри просыпается страх, короткими всполохами заполняет сознание, и мне сразу же хочется сбежать, забиться в дальний угол и сделать вид, что меня не существует. Запястья прошивает болью, словно их касаются раскаленным металлом.
С губ же не срывается ни звука, хотя горло неприятно саднит от попыток кричать. Во рту стоит противный привкус крови и лекарств. Все это кажется таким знакомым и таким чужим одновременно. Я никак не могу вспомнить.
Или все-таки не могу
Хриплый шелестящий голос продолжает. И я не знаю, что произойдет, когда счет подойдет к концу.
Боль поднимается выше, и правое плечо выворачивает наизнанку. От этих ощущений я пытаюсь согнуться пополам, только тело не слушается. Я пробую кричать, но ничего не выходит. Шею неприятно сдавливает – все сильнее и сильнее, еще немного, и я задохнусь.
Привкус крови во рту становится ярче. Чужой взгляд – внимательнее. Он
Какая же я беспомощная и бесполезная: не могу ровным счетом ничего. Голос называет меня пустым местом.
Тонкое изящное лезвие – откуда я узнала? – холодным градом проходится вдоль спины: длинная косая линия изгибается, напоминая зигзаг. На этот раз чувствуется еще и запах крови: перемешанный с отвратительной вонью чего-то химического, он забивается в ноздри и оседает там. Кажется, навсегда.
Вопли застревают в глотке, но голос шепчет, что мои крики звучат просто замечательно. Спина горит, а по пояснице и по ногам стекает теплая противно-липкая кровь. Я не вижу, но точно знаю, что ее непозволительно много: кровью заляпан пыльный пол и покосившиеся стальные полки в дальнем углу помещения.
Хочется молить о пощаде, когда вены неприятно напрягаются от укола, под кожей – от кончиков пальцев до основания шеи – жжет огнем. Так будет лучше. Неважно, откуда в голове взялась эта мысль, но я точно знаю. Иначе быть не может.
Я захлебываюсь в слезах, но не чувствую их. Однако где-то там, в темном влажном подвале, сидя рядом с истерзанным трупом собственной матери, я действительно плачу, ведь я – последний холст.
С постели я вскакиваю с оглушительным криком и мгновенно тянусь к ночнику, отгоняя сгустившиеся в углах помещения тени – среди них каждую ночь прячутся
И ведь это не последний такой сон. Далеко не последний.
Аманда
Scraton – Security Breach (Astray)
– Ты видела, Гласс? – Столпившиеся вокруг парты одноклассники размахивают передо мной последним выпуском «Лос-Анджелес Таймс». Громкий заголовок на первой странице гласит, что в пригороде появился серийный убийца, и я не понимаю, чего от меня хотят. Порадоваться мне за него или что? – Это не за тобой?
Иногда кажется, будто мои проблемы веселят не только класс, но и добрую половину школы. Несколько лет кряду я ловлю на себе насмешливые издевательские взгляды и выслушиваю глупые неуместные шутки. Первое время кто-то еще пытался сочувствовать, выражал соболезнования – например, преподаватели, – а потом надоело и им тоже.
Я всего лишь забавное пугало, которое с каждым годом становится все страшнее. Уже несколько лет как серебристые, практически полностью седые волосы растрепанной копной спадают на плечи, закрывают лицо и прячут тусклый взгляд от окружающего мира. Я стараюсь не смотреть в глаза другим ребятам и больше не разговариваю вслух.
Не с ними, конечно, – сама с собой или с тем хриплым, шелестящим голосом, что живет у меня в голове.
– Нет, – без намека на эмоции отвечаю я. Прячусь за объемным воротником черной толстовки, натягиваю рукава до самых кончиков пальцев. Больше всего хочется оказаться где-нибудь подальше отсюда, а то и вовсе провалиться под землю, лишь бы никогда больше не появляться ни в школе, ни дома. – Смотрите, как бы за вами кто не пришел.
Время от времени меня посещают и такие мысли. Когда кто-нибудь пытается сделать мне больно, когда я сплевываю кровь на кафельный пол в школьном туалете и пытаюсь привести себя в порядок после драки, когда уверенный и всегда такой понимающий голос в голове утверждает, что это