Джек Тодд – Художник (страница 7)

Ей кажется, что сегодня, как и вчера ночью, глаза пылают на её лишенном эмоций лице. Выделяются и буквально кричат о том, что убила Марка именно она. Ей кажется, что стоит кому-то в них заглянуть — и они сразу же всё поймут. Почувствуют, узнают, ощутят тот же запах жженой плоти и свежей крови, какой она чувствует до сих пор. Не смогут не почувствовать.

Они придут за ней и отправят её в «Сан-Квентин», где она, в отличие от Лоуренса, будет считать дни до своей смертной казни.

«Ты, может быть, сумела бы достичь моего уровня», — Аманда снова слышит его. Её так раздражает, что он говорит с ней даже тогда, когда она к нему не приходит. Ей так отвратительна мысль о том, что он её понимает. Она представляет его снисходительный взгляд и шелестящий голос — уверена, что тот станет говорить ей о том, что это только начало. О том, что она не сможет остановиться.

С отчаянным криком она переворачивает небольшую стеклянную полку, заставленную десятками бутылок и банок. Многие из них разлетаются вдребезги вместе со стеклом, осыпая пол ванной блестящим в ярком свете ламп дождём из осколков и липкими каплями уходовых средств. Аманда наступает на них, не замечая боли и выступающей на ступнях крови. Ей хочется ещё больнее. Она заслуживает наказания.

Аманда уверена, что сможет остановиться. Она просто не станет продолжать.

«Станешь», — от этого голоса в голове становится только хуже. Она воет, как раненная собака.

Осколки стекла впиваются в её обнаженные ноги, когда она падает на колени, в ладони, которыми она касается пола, и забиваются под ногти, стоит ей только с силой сжать пальцы в попытках поцарапать кафельный пол. В голову приходит мысль пойти в полицию и заявить о том, что она натворила. Сдаться. Чистосердечное признание способно смягчить вину и очистить совесть. Так ведь?

«Враньё», — она не понимает, когда он начинает говорить с ней голосом Лоуренса. Этим отвратительным, хриплым голосом. Все её внутренности неприятно сжимаются, когда она его слышит.

Аманда смотрит на свои израненные ладони и чувствует, что её снова тошнит. Она знает, что не найдёт в себе сил обратиться в полицию или рассказать хоть кому-то о том, что с ней происходит. Закапывая свои ощущения поглубже, она пытается вспомнить, бывала ли она в тюрьме в этом месяце — таким как он не положено больше одного свидания в месяц.

Впервые за прошедшие четыре года это свидание нужно ей так сильно.

Четыре года ожидания

Сегодня день свиданий, и он может с точностью до минуты предсказать, когда за ним зайдёт кто-нибудь из офицеров, чтобы проводить на первый этаж. В его камере нет часов и ориентироваться получается лишь на собственное ощущение времени, но он не ошибается.

За последние пару лет — ни разу.

— У тебя сегодня посетители, Роудс, — он слышит низкий, грубоватый голос офицера, но даже не поворачивается в его сторону. — Собирайся.

Собираться ему не нужно — только оторвать взгляд от созерцания посеревшего от времени и пыли потолка, лениво потянуться и поправить воротник наглухо застегнутой робы. Ярко-оранжевая, лишенная всякой индивидуальности и такая безвкусная, она его раздражает. Он закатывает рукава, чтобы придать ей вид более приличный, и поправляет растрепавшиеся волосы.

Длинная челка лезет в глаза.

— Я знаю, — он улыбается, хоть и понимает, что слушать его никто не станет. Его тюремщикам нет никакого дела ни до него, ни до других заключенных.

До первого этажа его конвоируют сразу двое. Будто бы опасаются, что ему придёт в голову сбежать. Все эти годы он ведёт себя куда спокойнее некоторых своих «коллег», несмотря на то, как сильно ему хочется размять руки. Во всей тюрьме — неважно, среди сотрудников или заключенных — он не видел ни единого интересного человека. Их глаза потухшие, пустые, словно лишенные жизни с самого начала.

В этих обшарпанных каменных стенах, со всех сторон окруженных бушующим морем, нет места красоте. В аскетичных, полупустых камерах не получается сосредоточиться на чём-либо, кроме своих мыслей. Здесь нечем занять руки и некогда задумываться о прекрасном. Но он старается.

У него есть стимул.

— Добро пожаловать домой, дорогая, — он улыбается девчонке, когда наконец-то берет в руки трубку. Издевается над ней — такой яркой, такой уязвимой.

Сегодня она выглядит иначе. Длинные волосы растрепаны пуще обычного, губы плотно сжаты — нет привычных недовольства или попыток копировать его манеру говорить. Она нервно теребит пальцами провод, дышит часто и глубоко.

Ему вдруг становится интересно, что же с ней произошло. Что-то невероятно увлекательное, но он не может заглянуть в её сокрытые за спадающими на лицо волосами восхитительные глаза и понять.

В ответ на его слова она лишь нервно посмеивается.

— Ты думаешь, что знаешь обо мне всё, да? — она наклоняется к разделяющей их перегородке так близко, что он видит, как мелко подрагивают её губы. Видит её глаза.

Они неуловимо изменились — теперь они сияют ярче, чем в прошлом месяце. Он видит, как сужаются и расширяются от волнения её зрачки и как она непроизвольно покусывает свои дрожащие губы. Сегодня она выглядит так, словно заявилась к нему после встречи с очередным чудовищем.

Но он знает, что он — единственное в её жизни чудовище. Другого у неё уже не будет.

— Нет, я так не думаю, — ухмыляется. Лениво откидывается на спинку стула и не сводит с неё глаз — и она послушно смотрит в ответ, не в силах разорвать зрительного контакта. — Я знаю.

Отчего дрожь пробивает всё её тело? Он щурится и присматривается к мелким деталям внимательнее. Её пальцы с силой смыкаются на красной пластиковой трубке — их костяшки белеют; её колотит, словно от озноба, а кожа бледнее обычного. Это страх.

Сегодня она приходит к нему до жути напуганной, и даже не им самим. Он разочарован.

— Тогда скажи мне, что я должна сейчас чувствовать, — впервые она не пытается назвать его чудовищем и не начинает их маленький диалог с пожелания скорейшей смерти. Он прекрасно знает, что подсознательно она давно уже желает ему не смерти, но традиции есть традиции. Сегодня что-то не так. — Скажи мне, где мне спрятаться от себя. Где мне спрятаться от тебя?

Пальцами она касается прозрачной перегородки — прижимает к ней свою ладонь в жесте доверительном. Что такого она натворила, что так быстро осознала своё к нему доверие? Взращенное с хирургической точностью, подкрепленное десятками откровенных разговоров. Он не врёт, когда говорит, что знает о ней всё. Наверняка он знает даже больше её психиатра.

Он понимает, что происходит в её голове. Чувствует. Контролирует.

— От себя не спрячешься, дорогая, — на её прикосновение он не отвечает, лишь небрежно проводит по перегородке указательным пальцем левой руки — сверху вниз. Он знает, что ей хватит и этого. — От меня — тем более. Думаешь, я не догадываюсь о том, что ты говоришь со мной не только во время наших свиданий?

Она дергается и ещё сильнее поджимает губы. Конечно же, он угадал. С её внутренним голосом он познакомился ещё четыре года назад, когда она впервые назвала его по имени. В тот самый день, когда её сияющие глаза впервые привлекли его внимание. Забавное совпадение, от которого до сих пор хочется довольно улыбаться.

Ничего о нём не зная, она называла голос внутри своей головы его именем. И пошла дальше, когда начала называть его именем полным. Приятно. Их связь зародилась даже раньше, чем он сам начинал её выстраивать.

— Почему ты не можешь хотя бы раз поговорить со мной нормально? — её голос срывается на хриплый, беспомощный шёпот. Удивительно, но она даже не пытается сквернословить и не просит его заткнуться. — Кроме тебя понять меня некому, поганое чудовище.

Он позволяет себе секундное разочарование. Торопится с выводами. Сегодня — как и всегда — у них есть всего тридцать минут, и за эти тридцать минут ему хочется прочесть её от корки до корки. Понять, с чем она пришла на это свидание. С чем-то по-настоящему особенным. Быть может, прекрасным.

В то, что она так быстро сломалась он не верит.

— Ты сегодня невероятно разговорчива, — тон его голоса вкрадчивый и мягкий, он всё ещё смотрит в её глаза и не позволяет ей отвлечься. Она и не пытается. Молодец. — Так, словно заявилась ко мне прямиком с представления.

Его слова невозможно понять неправильно — и её серые глаза расширяются от испуга. Лишь сейчас он обращает внимание на то, насколько ярче они выглядят в этот день. Обычно бледные, в большинстве случаев теряющиеся на её лице, сегодня они сияют. Для него — сильнее обычного. Так, словно мелкие искры медленно, но верно грозятся обернуться пожаром до самых небес.

Кроваво-красным. Или темно-бордовым, если ей повезёт. Он задумчиво облизывает губы.

— Нет, — она разочаровывает его дважды за несколько минут, но что-то в её жестах, в её дерганной мимике не так. И он начинает понимать, что именно. — Нет-нет-нет. Не смей так даже думать.

Всё-таки сломалась. Поддалась тлеющим внутри желаниям и дала волю своей тяге к искусству. Он наблюдал её в ней годами, подстегивал и провоцировал их зачастую однообразными беседами, и забрался так глубоко в её голову, что она не смогла сопротивляться и дальше.

Он кривит губы в довольной ухмылке. Всего четыре года — и она принадлежит ему.