Джек Тодд – Художник (страница 36)

— То есть ты уже готов назвать это нормальным? — недоверчиво усмехается Рейнард. Да насколько же сильна вера Джерарда в эту дрянную девчонку? — Моя дочь играет в послушную собачку какого-то ненормального фетишиста, разгуливает по городу в синяках и ссадинах и бог знает в чём ещё, а ты говоришь, что всё в порядке, если она счастлива в этих «отношениях»? Я многое могу понять, но мне кажется, что ты перегибаешь палку, друг мой. Но мне, честно говоря, уже наплевать. Пусть творит со своей жизнью что хочет — пусть даже замуж за своего флориста выходит, если тот согласится сделать из неё нечто большее, чем послушную проститутку, но имя семьи я ей позорить не позволю.

Он поднимается с дивана, на котором сидит всё это время, и поправляет воротник своей рубашки.

— И давай на этом закончим. Я знаю, что во мнении мы никогда не сойдёмся. Хочешь — поговори с ней сам, но я от своих слов не отказываюсь. Не хочу, чтобы Аманда имела хоть какое-то отношение к семье Гласс. А моё предложение насчёт корпорации ещё в силе — я не найду партнера лучше тебя. Может быть, ты даже сумеешь жениться и завести детей раньше, чем это успею сделать я — делу нужен и более молодой наследник.

Их семья десятилетиями владеет крупной фармакологической корпорацией, и когда-то Рейнард думал передать дело их жизни Аманде. Тогда он ещё не подозревал, какой монстр из неё вырастет. Сейчас же он не видит другого выхода, кроме стратегического партнерства с единственным, кому ещё доверяет.

Среди всех его любовниц — неважно, в прошлом или настоящем — не нашлось ни одной достойной женщины, способной подарить ему нового наследника. После допущенной по молодости ошибки он присматривается к ним особенно внимательно.

— Я попрошу Джонатана тебя проводить, — он слышит в голосе Джерарда разочарование. Наверняка тот ждал иных выводов.

— Не стоит его гонять, я сам в состоянии найти дверь, — хмыкает Рейнард. — До пятницы, Джерард.

Улица встречает его ослепительным солнечным светом и удушливой летней жарой. По дороге домой Рейнард никак не может отпустить мысль о том, что, кроме внешности, может связывать серийного убийцу Лоуренса Роудса и флориста Флориана Хемлока. Его имя слишком говорящее, чтобы быть настоящим.

Скрываясь за солнечными очками, он надеется, что это всего лишь паранойя. Надеется, что Аманда не может оказаться настолько сумасшедшей.

Картина седьмая: отцы и дети

— Иногда ты такой эгоист, Рейнард.

Он слышит голос своей покойной жены, но не видит её. Вокруг смыкается плотная темнота — он тянется к ней рукой и ему кажется, что она отзывается липкими, словно густое желе, ощущениями. Пытается вдохнуть и чувствует, как задыхается, от ужаса сжимая ладонями горло. Страх сковывает его изнутри, не даёт вздохнуть и заставляет сгибаться пополам, падая на колени.

— Ты ничем не отличаешься от своего поганого папаши, — вслед за голосом Эвелин слышится голос бабушки. Озлобленный, скрипучий.

Не она ли его душит? Мысль видится ему такой логичной, такой правильной — никому, кроме этой сумасшедшей женщины не пришло бы в голову пытаться его убить. Разум требует расслабиться и принять свою судьбу. Воздух вокруг становится всё плотнее, Рейнарда будто укачивает на волнах, и недостаток кислорода вдруг сменяется забившейся в лёгкие жидкостью. Горькой, густой и вонючей. Он кашляет и кашляет, пытается выпустить это жуткое месиво наружу и видит, как вниз, на его ладони, стекает черная, напоминающая смолу жижа.

Несколько раз его выворачивает наизнанку. Он понимает, что никто не пытается его задушить, но помимо этого — помимо этого он не может понять ничего. Разглядеть удается лишь свои бледные ладони и заляпанные черной жижей светлые брюки. Где он? Почему? Как? В голове туман, вспомнить не выходит ни единой детали — ни того, где он находился перед своим здесь появлением; ни того, почему всё кажется таким знакомым.

Он будто бывал здесь когда-то в прошлом. Это всё глупости, он знает. Он не из тех, кто мог бы очутиться в таком месте. Не из тех, кто предается пагубным иллюзиям. Он — не такой.

— Если бы не твоё ублюдское эго, всё сложилось бы иначе, — а это голос его дочери. Грубоватый, охрипший после нескольких выкуренных подряд сигарет и недовольный.

Даже здесь — где? — Аманда пытается обвинить его во всех своих грехах. Нечто черное вновь рвётся из него наружу, но и в такой момент он думает, что ей это место подходит куда сильнее. Так он представляет себе внутренний мир этой девицы каждый раз, когда та открывает рот или вытворяет нечто из ряда вон выходящее. Внутренний мир того, кто выбирает ежемесячные визиты в тюрьму вместо нормальной жизни; того, кто не выбрасывает травматическое событие из головы, а год за годом окружает себя этими жуткими цветами; того, кто не может простить мир за свои же ошибки.

Скопившаяся у него под ладонями черная лужа приходит в движение, склизкими, тугими щупальцами опутывает его ладони и тянется выше. Не даёт ему двигаться, сковывает и пробирается глубже. Чернота закрывает ему глаза, забивается в рот. Вокруг стоит тошнотворный запах — напоминает смесь сладковатого аромата лилий, металлического и соленого запаха крови и навязчивого, густого запаха больницы. Сочетание не из приятных.

Когда Рейнарду снова становится нечем дышать, он наконец вспоминает. Они с Амандой встретились в неприметном парке на окраине города — она поразительно легко согласилась отказаться от семейного имени, довольно улыбалась и постоянно перебирала в руках прикрепленную к украшению на её шее цепочку. Его тошнило от её внешнего вида, от её новых привычек и блестящих — наверняка от какой-нибудь дряни — глаз, но тогда он был уверен, что это их последняя встреча.

Но как он оказался здесь?

Он вспоминает, что вместо подписанных её рукой бумаг получил болезненный удар в висок. Помнит короткое, словно укус комара, прикосновение к шее — в тот момент тело тоже прошибла жгучая боль, уже совсем не такая, как от удара.

Никакого «здесь» не существует.

Рейнард Гласс пытается открыть глаза. Мышцы слушаются с трудом, каждое — даже короткое — движение отдаётся болью едва ли не во всём теле, а веки будто наливаются свинцом. Он чувствует, что здесь пахнет лилиями, кровью и препаратами.

Под высокими сводами потолка заметны толстые провода, кабели, обломки каких-то конструкций и скопившаяся там за долгие годы пыль. Освещение тусклое. Повернув голову в сторону, он понимает, что создано оно всего лишь несколькими настольными лампами, установленными на верхние полки металлических шкафов. Присмотревшись внимательнее, он вдруг понимает, что шкафы заполнены не только ярко-красными цветами ликорисов, но и медицинскими инструментами. На одной из полок, прямо под лампой, стоит крупная стеклянная банка с…

На этот раз его тошнит по-настоящему. Нет никакой черной жижи — его выворачивает желчью. В банке на железной полке плавает изуродованное и забальзамированное человеческое сердце.

Впервые за свою длинную жизнь Рейнард оказался в подобной ситуации. Он не знает, где он находится и как сюда попал; в его голове туман, — соображать выходит с трудом, ему будто вкололи лошадиную дозу седативных, — а руки крепко связаны грубой веревкой в районе запястий. В этом помещении всего одна дверь — из-за неё слышится приглушенная фортепианная музыка — и сбежать через неё наверняка не получится.

В такой ситуации больше всего хочется позвонить в полицию или хотя бы Джерарду, вот только телефона нет. Чувствовала ли Эвелин то же самое, когда попала в лапы Лоуренса Роудса? Эта мысль возникает в голове сама по себе. Ему кажется, что он попал в ту же ловушку.

«Полиция несколько лет пытается отследить подражателя знаменитого серийного убийцы, но всё ещё безуспешно. Расследованию неизвестно, по какому принципу преступник выбирает своих жертв, но способ убийства остаётся неизменным — грудные клетки вскрыты, внутренние органы изуродованы до неузнаваемости. Иногда на месте преступления находят цветки ликориса», — когда-то в прошлом, листая телевизионные каналы от скуки, он наткнулся на это интервью. В тот момент он не понял, кому и для чего могло понадобиться подражать погибшему убийце. Это казалось ему глупым.

Рейнард содрогается всем телом. Нет, он просто не мог попасть в руки преступника. Уж точно не он, и уж точно не к какому-то сумасшедшему. Всю свою жизнь он посвятил себя тому, чтобы стать идеальным — встать выше обычных людей, сколотить безупречную репутацию, откреститься от всего, что могло бы отбросить на него тень. Чем он мог его заинтересовать? Он не слабая характером Эвелин, что наверняка просто отправилась за дочерью в тот день, и уж тем более не с детства поддающаяся медленно тлеющему безумию Аманда. Он нормальный человек. Он особенный.

С такими как он не происходит подобных казусов.

Паника накрывает Рейнарда с головой. Несмотря на то, что конечности слушаются его с трудом, он бродит по явно подвальному помещению, пытается освободить руки и несколько раз останавливается около единственной двери. Музыки оттуда больше не слышно, зато можно различить шаги — звонкие, словно кто-то ходит на каблуках, и глухие, тяжелые. В голове проскальзывает безумная идея ворваться в соседнее помещение и сбить преступников — или всё-таки преступника? — с толку, застать врасплох и попытаться бежать. Куда? Он понятия не имеет, найдет ли выход за этой металлической дверью.