Джек Тодд – Художник (страница 34)

— Что?.. Где я?.. — у него заплетается язык, он слабо, но испуганно дергается и пытается оглядеться вокруг. Мистеру детективу страшно, и Аманда прекрасно его понимает — в прошлом ей тоже бывало страшно. И она знает, что этот страх проходит. — Ты⁈ Как и зачем ты меня сюда притащила⁈

— Я прислала вам приглашение, — Аманда недовольно поджимает накрашенные губы в ответ на его крики. Ей по душе совсем другие. — Вы на него не ответили, а молчание, как известно, знак согласия.

— Какое ещё приглашение? — он её совсем не понимает и дергается активнее, только сил в его организме маловато. Она часто просчитывается со временем, но с дозировкой — никогда. Мистер детектив ещё долго не отойдёт от воздействия введенных ему препаратов. — Я не собираюсь участвовать в ваших играх! Выпусти меня отсюда, девочка.

Девочка. От этого слова её невольно передергивает, словно оно пробуждает в ней давно забытые, отвратительные воспоминания. Аманда не может вспомнить, какие, но всё равно кривится. Холст даже не понимает, куда и почему попадает. Картина мира в его голове замыкнулась на том, что он успел увидеть — на её и мастера способах заниматься любовью.

От мысли о том, что между ними может вклиниться кто-то третий коробит пуще прежнего. Она недовольно крутит головой, заставляя длинные волосы растрепаться, и отгоняет от себя глупые мысли. Кусает губу, потому что вслед за глупыми приходят мысли иного толка.

Рано, пока ещё непозволительно рано об этом думать. Кровь приливает к паху против её воли. Аманда глубоко вздыхает.

— Вы думаете о себе слишком хорошо, — она тянется за ножом и присматривается к его грудной клетке. Знает, что сначала всё равно придётся резать. — В тех играх, за какими вы подсматривали, вы участвовать точно не будете. Но я обещаю подарить вам удивительное представление. Не расстраивайтесь только, если получится не так красочно, как у других. С этой программой я только дебютирую.

Конечно же, он её не слушает. С непониманием и страхом смотрит на зажатый в руке нож и инстинктивно пытается отодвинуться, пусть и не может. У мистера детектива нет ни малейшего представления — ей так нравится этот каламбур, что она весело смеется себе под нос, — о том, что она собирается с ним сделать.

— Так, давай-ка без этих глупых шуточек. Убери нож.

Аманда не отвечает. С ним так скучно говорить — в отличие от других жертв, этого она выбирает лишь по остаточному принципу. Ей нужно на ком-то тренироваться, нужно проверить свои способности и методы, а мистер детектив буквально сам идёт к ней в руки. И даже то, что он не понимает её изящных намеков её не расстраивает.

Ей нужно понять, способна ли она на настоящее искусство. Достойна ли она стать тем, что хочет видеть в ней мастер. Совершенством.

Она отмечает четыре точки — ровно вокруг сердца — и делает глубокие надрезы. Рассекает кожу, чувствует, как поддается мышечная ткань и останавливается у самой кости. Аманда давно уже не ошибается.

Мистер детектив кричит, стол под ним едва не ходит ходуном. Такие крики нравятся ей гораздо больше. Его мрачное, самодовольное лицо искажает гримаса страха и боли, перед плотно зажмуренными глазами наверняка пляшут цветные искры. Ей хочется заставить его распахнуть их, заглянуть в них и проверить, что он чувствует теперь.

Какие игры ему больше по душе? Аманда смеётся. Сегодня ей приятны собственные шутки.

Интересно, что скажет мастер, когда узнает, чем она занимается без него в ставшей почти родной заброшенной подземке. Этим утром он говорил ей, что будет занят на работе до самого вечера, а она так и не уточнила, что сегодня ночью не зайдёт к нему домой.

Он будет недоволен. Сверкнёт своими жуткими карими глазами и потянет её за цепь, а потом опять заставит пользоваться струнами не по назначению. Ей приходится отогнать всплывающие в памяти образы, когда она тянется за лежащей под столом коробкой с не так давно купленной пиротехникой. Сейчас ей вовсе не до навязчивых эротических фантазий.

Но мастер так хорош в своём гневе… Аманде приходится залепить пощечину самой себе, лишь бы перестать об этом думать. Боль отрезвляет. Почти.

— Тебе это с рук не сойдёт, — охрипший после криков Алан наконец-то смотрит на неё — злобно, презрительно, с нотками отвращения. Она уверена, что похожий взгляд время от времени бросал на неё её собственный отец. — Ты вообще соображаешь, что делаешь⁈ Я тебе не дружок твой ненормальный и не подопытный кролик! Полиции интересно будет узнать, чем ты тут занимаешься.

— Вы — просто холст, мистер детектив, — со спокойной улыбкой отвечает Аманда. Она достает из коробки несколько небольших петард и думает, что этого будет недостаточно. Наверняка выйдет грязно и некрасиво. — И я хочу посмотреть, какая картина из вас получится.

Велик соблазн отклониться от плана и действовать по накатанной, — срезать остатки кожи, отодвинуть мышцы, пропилить кости и извлечь сердце — но ей не хочется сдаваться. На соседнем столе лежат едва-едва распустившиеся лилии и она думает, каким образом можно включить их в сегодняшнее представление.

Один неверный шаг и вся его грудная клетка превратится в неприглядное месиво, жутко некрасивое и не несущее в себе никакой ценности. Её разочаровывают собственные идеи.

Или это всё-таки не её идеи? Впервые взрыв устроил мастер. Ярко, красиво и далеко не для одного человека. Получится ли у неё хоть когда-нибудь достичь его уровня? Она расстраивается.

— Ты в своём уме? А фотография и та птица с цветами, что чуть не залетела ко мне в окно, — это тоже твоих рук дело?

Птица. В сознании всплывает вовсе не пойманная сегодня ворона, а иллюстрация в одной из прочитанных ею когда-то книг. «Всемирная история пыток» увлекла её вовсе не своей жестокостью, а запечатленными на страницах глазами жертв — большую часть из них написали художники, но им всё-таки удалось передать всю ту красоту, какую скрывают в себе люди до своих самых последних секунд. Кровавый орёл — самая жуткая птица.

Аманда игнорирует сказанное детективом, оставляет того наедине с несколькими глубокими порезами и бросается обратно к синтезатору. Копается на полке неподалеку и вновь смешивает препарат. Она видит некий символизм в том, что приходит ей в голову.

Мастер работает с внешней стороной грудной клетки и превращает сердца людей в удивительные цветы. Она может работать со стороной обратной и дарить людям крылья.

Её серые глаза блестят в предвкушении.

— Приятно было познакомиться, мистер детектив, — тихо говорит Аманда. — Спокойной ночи.

Перевернуть взрослого мужчину и вновь закрепить все ремни оказывается вовсе не так сложно, как дождаться действия препарата. Нетерпеливая, поглощенная идеей Аманда не может найти себе места, пока наконец-то не дорывается до холста. И теперь она знает, что будет на нём писать.

Никогда в своей жизни она не работала с такой аккуратностью. Нежно касается кожи над лопатками и ведёт скальпель вниз. Очерчивает контур, проникает глубже. Её руки трясутся от возбуждения, у неё подрагивают губы. Ей страшно даже подумать, что будет, если у неё всё-таки получится.

Светлые сухожилия выглядывают из-под раскуроченных тканей — с ними работать сложнее всего. Они не поддаются, не ложатся под скальпель как следует и вынуждают Аманду браться за пилу раньше времени. Мышцы, сухожилия, стекающая вниз по столу и пачкающая её туфли кровь — всё это мелочи по сравнению с ребрами. Кожа раскрывается перед ней, словно уже сейчас становится лепестками замысловатого цветка, и под своими пальцами даже сквозь перчатки Аманда ощущает плотность и жесткость человеческих костей.

От удовольствия она закусывает нижнюю губу.

С потолка продолжает медленно капать вода. Кажется, где-то на улице сейчас сильный ливень. Распиливая кости одну за другой, Аманда об этом даже не задумывается. Движения её тяжелые, осторожные — она так боится ошибиться и испортить свою первую сольную программу. У неё нет на это права.

Красные от крови, но всё равно выделяющиеся на фоне изуродованной спины, ребра выглядывают из-под филигранно разрезанной плоти. Скальпелем Аманда поддевает кожу и пробует снять. Поддаётся.

Раздвинуть ребра так, как это описывается в книгах у неё не выходит. Картина на спине мистера детектива напоминает вовсе не крылья, а скорее шкатулку. Шкатулку для настоящего цветка, сделать который сегодня она себе не позволит. Она тянется за лилиями и заводит их между ребер. Живые цветы покрываются каплями крови.

Сердце мистера детектива до сих пор бьётся. Редко, на грани, но бьётся — Аманда чувствует его движение, когда поправляет одну из ярко-красных лилий меж костей. Улыбается. Он живучий. Жаль, что картина из него вышла такая топорная и уродливая.

Глядя на него со стороны, смешивая очередную порцию препарата, она обещает себе стать лучше. Найти себя или позволить себе окончательно раствориться в мастере.

Что ещё может кисть, кроме как подчиняться воле художника?

Конфликт поколений

Если у кого и есть опыт общения с по-настоящему трудными детьми, так это у Рейнарда Гласса. С самого детства, несмотря на заверения жены, он замечал в своей дочери Аманде нечто странное. В то время как другие дети предпочитали играть друг с другом или в крайнем случае смотреть мультики, она часами сидела во дворе и всматривалась в одну точку — так, словно видела нечто, заметное лишь ей одной. Когда её сверстники начали общаться и уделять время обучению в начальной школе, она пропускала большую часть слов учителей мимо ушей и говорила сама с собой. Несколько раз её отправляли к школьному психологу, а иногда даже звонили ему — рассказать о том, что с девочкой нужно много работать и если ситуация усугубится, то и отвести её к психотерапевту.