Джек тени – Последний рубеж (страница 20)
31 января 1997 года Патрицию арестовали за твое убийство. В тот момент для нас начался ад, который длился больше 17 лет. Она же всегда будет говорить, что переехала в резиденцию Виктора, которая, конечно, не была «раем», – об этом упоминается на загадочной странице ее ежедневника Cartier 27 марта 1995 года, в день твоей смерти, – но ее это устраивало. Наряду с полицейским расследованием, прослушками и материалами следователей, следами платежей Ауриемме и показаниями швейцара Онорато эта тревожная запись в дневнике, греческое слово
Думаю, она была права. Отчасти это была гордость за то, что ее не видят удрученной, отчасти пелена, которой болезнь затянула ее чувства. В тюрьме она создала себе вселенную, параллельную реальной. Фантастическую, понятное дело, но именно в ней она решила жить, не делая из этого трагедии. Словно Алиса в Стране чудес, она вдруг попала в невероятное приключение. Время от времени в ее голове проносились демонические фантомы, но они быстро рассеивались, как тени облаков на холмах в ветреный весенний день. Осуждение и принятие долгого заключения не разрушили роман ее жизни: началась новая глава, пусть менее блестящая, чем предыдущие, но все же написанная и ничуть не разочаровавшая. Она продолжала чувствовать себя Патрицией Гуччи и быть ею. Продолжала играть свою роль.
Тщеславие всегда было ее сильной и одновременно слабой стороной. В тюрьме это качество, принявшее форму строгой дисциплины, стало ее спасением. Видеть, что она заботится о своей внешности с той же педантичностью, как и в прежней жизни, не обращая внимания на чужое мнение, было утешением, даже если это почти всегда вызывало обратный эффект: приказы, капризы, расходы. Но это было еще и проявлением ее стремления к переменам – желанием перебраться на другую сторону ада, чтобы выкарабкаться из него.
Она делила камеру размером четыре на четыре метра с тремя другими заключенными. Двухъярусные кровати. Газовая горелка. Маленький холодильник. Летом, подходя к вентилятору с кубиками льда, взятыми из холодильника, можно было с закрытыми глазами представить себе шумный кондиционер.
Унитаз в виде дырки в полу – не знаю, видела ли она его вообще, – и раковина в углу. В общие душевые она не ходила, предпочитала мыться в камере, понемногу, но хорошо: о привычной ей гигиене и уходе за внешностью не могло быть и речи. Простыни и полотенца должны были быть чистыми: мы меняли их еженедельно. Немного блеска на губах и – вместо привычного мешковатого спортивного костюма, неофициальной тюремной формы и капитуляции перед пустотой жизни в клетке – хорошая пара брюк, чистые футболка и джемпер. Фирменные. А завершала образ капля духов (капля… моя мать до тюрьмы была самой пахнущей женщиной в мире и остается ею до сих пор, в тюрьме она подтвердила этот рекорд).
То же самое касается еды и питья: все, что предлагали в тюремной столовой, было не про нее. Она предпочитала наши посылки, блюда, приготовленные бабушкой, или из кулинарии Пек, которыми можно было поделиться. Противоядием от самоуничтожения была забота о себе, требовательность к себе во всем – от одежды до еды. Даже посылки должны были соответствовать этому принципу: она хотела яркие, радующие, не какие-то безликие упаковки. Были среди сокамерников и те, кто видел в таком поведении вызов, альтернативу голодному заключению, и следовал ее примеру, поощряемый подарком или советом от мамы. Не могу сказать, что она слишком дорожила своими нарядами.
Жизнеспособность Патриции в тюрьме производила впечатление. Дарья Биньярди, которая в то время редактировала ежемесячный журнал мод, отправляясь в Сан-Витторе, была уверена, что найдет там, как она писала, «мрачного, странного и, возможно, больного человека». Наша мать находилась в тюрьме уже шесть лет. Для интервью с ней был зарезервирован маленький внутренний садик в женском отделении. Патриция прибыла в сопровождении агента, лишив журналистку дара речи.
Вот что пишет Биньярди: «Я вижу, что агент подглядывает за мной, будто предвидя, какой эффект на меня возымеет это явление. У синьоры красиво уложенные волосы и накрашенные зеленые глаза. Она ступает на шпильках Sergio Rossi, прижимая к себе белоснежного хорька, который тут же вырывается из рук, волоча за собой крокодиловый поводок. На ней джинсы от Roberto Cavalli, шелковый жакет с леопардовым принтом от Yves Saint-Laurent. На пальце – ослепительный бриллиант в 15 карат. «Настоящий?» – спрашиваю я, указывая на палец. «Нет, это копия того, что я подарила себе на 40-летие, тот лежит в сейфе”».
Журналистка была вынуждена пересмотреть свое представление о заключенной: «Она стойкий, приятный и позитивный человек, далеко не мрачный. Физически она выглядит моложе своих 54 лет, что-то среднее между Джоан Коллинз и Даниэлой Сантанке»… Еще один сюрприз: она самокритичная и образованная женщина: «Я похожа на леонардовскую «Даму с горностаем», не так ли? – спрашивает ее Патриция, имея в виду животное на руках женщины, изображенной на картине Да Винчи. – Только Бамби, к сожалению, не горностай. Он всего лишь хорек».
Бамби был вторым хорьком, за которым с любовью ухаживали в камере. Первого, Джельсомино, ожидал печальный конец. Его раздавила (умышленно или нет, мы так и не знаем) своей огромной попой сокамерница-марокканка, которая была вдвое больше нашей мамы и с которой она в итоге подралась. Патриция отделалась синяком под глазом. Об этом тоже рассказывалось в интервью, причем с определенным оттенком восхищения: Патриция и ее очередное достижение. Встреча завершилась крупным планом ее «зеленых, красивых, таящих загадку глаз», из которых текли слезы. «И я не понимаю, – пишет журналистка, – плачет ли Патриция Реджани Гуччи по убитому мужу, потерянной компании или по дочерям? Я спрашиваю ее: «Что вы об этом думаете?» На что она отвечает со взглядом, исполненным достоинства: «Что я думаю? Думаю, что не знаю”».
Получасовое интервью, чтобы прийти к той же точке, в которой я нахожусь сегодня, спустя целую жизнь: «Не знаю».
В групповых играх можно было легко получить шальным мячом по голове, а с учетом перенесенной операции последствия для мамы могли быть очень серьезными. Поэтому после нескольких таких неприятностей директор Сан-Витторе Луиджи Пагано разрешил маме заниматься физическими упражнениями на свежем воздухе подальше от подобных рисков. Она ходила в сад, ухаживала за растениями, загорала. «Мне повезло, что директором в Сан-Витторе был Луиджи Пагано. Это было облегчением для меня и сотен других заключенных. Я часто думаю о нем», – скажет уже свободная Патриция много лет спустя.
Пагано тоже не забыл Патрицию. «Я помню ее как человека, который очень хотел жить», – говорит мне бывший директор Сан-Витторе, ныне пенсионер, добрый вдумчивый человек, чиновник, которого не придавил «Молох» бюрократии за «Сорок лет работы в тюрьме» – так называется его биографическая книга. Я нашла его в социальных сетях, отправила сообщение. На следующий день он ответил, извиняясь за задержку, и предложил немедленно связаться.
«Она никогда не сдавалась, – говорит Пагано о моей матери, – с самого первого момента, как попала в тюрьму. Не считая, конечно, того удара, который она получила, услышав свой приговор. Это то, чего я всегда желал для всех своих подопечных: чтобы они реагировали и не сдавались. Эта энергия важна и с точки зрения простого выживания, и потому, что позволяет взаимодействовать и думать о последствиях. Наша главная задача – побудить заключенных задуматься о последствиях и подготовить их к выходу из тюрьмы. Синьора Реджани не нуждалась в ободрении: этой энергии у нее было достаточно. Да и условия позволяли: мне посчастливилось работать со многими сотрудниками, которые, несмотря на проблемы, начиная от тесноты и заканчивая плачевным состоянием старого здания, создавали позитивные, чуткие, человеческие отношения с заключенными».
Приведу один эпизод, который до сих пор вызывает улыбку на лице Пагано, хотя его предыстория не совсем приятная. «Однажды вечером, уже около 11 часов, достопочтенный Витторио Згарби приехал в Сан-Витторе, чтобы проверить состояние здоровья и условия лечения Патриции Реджани. Как парламентарий, Згарби имел на это право. За несколько недель до этого Патрицию перевели в другую тюрьму, Оперу, но последствия этого были крайне негативными, вплоть до того, что она пыталась покончить с собой. Невозможно сказать, хотела ли она этого на самом деле, да это и неважно: дискомфорт был налицо. Поэтому региональное министерство юстиции приняло решение доставить ее обратно в Сан-Витторе. Синьору Реджани разбудили. Згарби встретился с ней и спросил, как она себя чувствует, как с ней обращаются. На что получил ответ: «Достопочтенный, мне здесь хорошо. Я благодарю всех сотрудников и кланяюсь им за то, что вернулась в Сан-Витторе». Згарби потерял дар речи».