Джек тени – Последний рубеж (страница 19)
Все прошло хорошо. Патриция благополучно перенесла операцию и вернулась домой с прогнозом нормальной продолжительности жизни. Но операция была очень сложной и тяжелой. Настолько, что профессор Инфузо, свидетель со стороны обвинения, в итоге пригодился защите. Доктор заявил, что, вне всяких сомнений относительно природы болезни, поражение мозга, несомненно, может привести к «психическим расстройствам» поведения, например, к «изменению способности к критике и суждению».
И все же спустя годы кому-то будет что возразить и на это: доброкачественную опухоль, менингиому, выдали за злокачественную астроцитому высокой степени тяжести, чтобы подчеркнуть серьезность состояния здоровья моей матери и выдать ее мужа за человека, который бросил свою тяжелобольную жену, дабы продолжить наслаждаться жизнью с другой женщиной.
Та же статья в La Repubblica заканчивается показаниями в суде Франко Уджери, врача, ставшего другом дедушки Родольфо: «Я уверен, что Маурицио Гуччи, – говорит Уджери, – все еще любил свою жену и очень любил своих дочерей […]. Прогноз был неблагоприятным, и я не видел, чтобы он радовался этому. Наоборот, он очень переживал за своих дочерей». Помимо этого Уджери добавил еще кое-что: «В день операции он сам, отказавшись от помощи секретаря, отправился к флористу: «Только я, – объяснил он, – знаю, какие орхидеи любит Патриция”».
Я не знаю, что думать об этих показаниях. Зато знаю, что первое гистопатологическое исследование показало наиболее критическую картину и было подписано профессором с неоспоримой научной репутацией, а следовательно, было выше любых подозрений в причастности к грязной супружеской ссоре. Не говоря уже о том, что к мнимому «заговору» должны были присоединиться многочисленные специалисты, которые вели мою мать: нейрохирург, онколог, радиотерапевт, невролог, физиотерапевт, нейропсихолог… Кроме того, лечение, которое прошла моя мать – операция, лучевая терапия, реабилитация, – не должно было оставить места для грязных сплетен. Операция, в ходе которой было удалено максимально возможное количество очагов заболевания, сводилась к вскрытию черепной коробки: тут нечего было приуменьшать.
Мне было 11 лет, и я прекрасно помню часы, проведенные в палате миланской клиники в ожидании ее возвращения из операционной. Алессандра, бабушка и я просто ждем. Тебя там не было. Твои враги разделились на тех, кто видел в этом отсутствии признание слабости, если не трусости (страх остаться одному и заботиться о дочерях), и тех, кто усматривал в нем подтверждение твоего равнодушия, цинизма (недостойное безразличие перед лицом риска потерять женщину, которую ты некогда любил и на которой женился).
Тогда все мои мысли были о ней и только о ней. Сегодня я знаю – жизнь научила меня этому, – что на свете, по выражению Гамлета, есть многое, что и не снилось нашим мудрецам. Это не значит, что нужно игнорировать свои обязанности, но это значит, что, во всяком случае, стоит отказаться от иллюзорного пути суждений, чтобы стремиться к пониманию.
Дверь распахнулась, и мы увидели ее, лежащую на кровати. Полусонная, но достаточно бодрая, чтобы жаловаться на холод. Она сделала это. Все мы втроем вздохнули с облегчением. У бабушки в глазах стояли слезы, мы с Алессандрой старались справиться с унынием.
Мы переехали в Санкт-Мориц для реабилитации: несмотря на разногласия, ты открыл для нее двери виллы. Врачи предупредили нас: послеоперационный период будет очень тяжелым. Начиная с удаления – медленного, деликатного, болезненного – излишков клея, использованного для восстановления черепной коробки. Это будет не просто сложно, это окажется сущим адом. Затем лучевая терапия, рвота, судороги. Припадки, которые продолжаются до сих пор. Которые, если не сказать больше, должны навести на мысль о том, что нам не стоит преуменьшать значимость болезни, какой бы она ни была, и те последствия, которые она продолжает вызывать.
Можно ли предположить, что в ее пассивности перед лицом самых беспринципных и корыстных дружков, от Пины Ауриеммы до Лореданы Кано, включая их наглое окружение, кроется нечто большее, чем спонтанная тяга к лести? Не может ли эта хрупкость психики быть признаком ослабления защиты, вызванного самой болезнью? Проведенные моей маме обследования показали, что после удаления опухоли головы – да, не злокачественной, но, повторяю, «размером с мандарин» – в ее мозге образовалась дыра. В медицине это называется «синдромом лобной доли» – клиническая картина, характеризующаяся серьезными когнитивными нарушениями. В том числе неспособностью оценивать реальность (например, отличать искренние чувства от ложных), отсутствием критического отношения к своим поступкам, трудностями в исправлении своих ошибок и, как следствие этого, стремлением повторять их. Об этом в зале суда рассказал профессор, оперировавший Патрицию.
Она всегда говорила, что «не невинна, но невиновна». Запутанная, туманная, удобная формула: так я думала долгое время. Но если вдуматься, она может выражать истину в самой грубой форме. «Не невинная» означает, что она желала твоей смерти и, может, даже добивалась ее, отдавшись в руки людей, которые воспользовались ее отчаянием. «Невиновная» или, по крайней мере, «виновная не во всем» означает слишком поздное осознание, во что она вляпалась, когда позволила втянуть себя в дело, выходящее далеко за рамки ее намерений.
Чем больше проходит времени, тем больше я убеждаюсь в том, что ты и мама любили друг друга по-настоящему. Несмотря на ее эгоцентризм, часто саморазрушительный, я верю ей, когда она говорит, что именно ты, папа, влюбился первым. «Мы ходили гулять вчетвером – я, парень, с которым я флиртовала, и моя подруга, которая делала то же самое с Маурицио, – рассказывала она в интервью газете Corriere della Sera. – Мы ходили в Nepentha на пьяцца Диаз и другие лучшие заведения Милана. Я обожала гулять допоздна и, соответственно, поздно просыпаться. Честно говоря, я и в тюрьме так делала. Тем не менее после первых свиданий вчетвером шли дни, недели. Мы прекрасно проводили время. Ужины, вечеринки, мероприятия… От подруги я узнала, что Маурицио с самого начала положил на меня глаз, и в какой-то момент она сдалась, предоставив ему полную свободу действий. Только я ничего не замечала. У него были глаза как у вареной рыбы, да и в любом случае я была королевой Милана, поэтому со мной надо было обращаться поделикатнее… Когда наша четверка распалась, потому что сформировалась только одна из пар, я стала часто бывать с ним и первым делом отвела его в парикмахерскую. На эти напомаженные волосы невозможно было смотреть. Впрочем, как и на сколотый передний зуб». Это не была любовь с первого взгляда, заметил журналист. «Она набирала обороты без моего ведома. Я абсолютно ничего не понимала». И тем не менее она случилась.
Поздним вечером в день моей свадьбы в 2011 году она была в своей комнате и плакала, потому что, как сказала мне, «его здесь нет». Ее отпустили из тюрьмы под подписку о невыезде. Она плакала, потому что тебя не было рядом с ней, с нами. Она плакала по тебе. Можно принять эти слезы за плохую игру или, наоборот, за колебание ее внутреннего маятника в сторону осознания своей вины, мимолетного появления подлинного и неизгладимого чувства привязанности к тебе, несмотря ни на что. Мы знаем, что колебания между добром и злом случаются с каждым, даже со святыми. Но чтобы переступить черту, нужна безоглядная доверчивость Пиноккио, которая сталкивается с коварством Кота и Лисы. Моя мать, самоуверенная и беспомощная кукла, – к твоему, нашему и ее несчастью, – столкнулась с двумя фальшивыми и роковыми друзьями, подобными тем, которых добрый Коллоди[19] придумал для Пиноккио.
Ауриемма и Кано знаменуют два периода ее жизни: первый предшествует тюремному заключению, второй начинается в ее камере и длится по сей день, после окончания срока заключения. Две эпохи, разделенные временем и испытаниями, настолько суровые, что перекраивают жизнь, ставят ее под сомнение, меняют ее. И все же между ними есть драматическая преемственность: это истории, которые объединяет психологическое подчинение моей матери другой женщине. Ауриемма «помогла» ей избавиться от тебя – прости за прямолинейность, с которой я это говорю. Кано отдалила ее от дочерей, раздув пламя денежного противостояния.
Что такое тюрьма? Разумеется, это учреждение, где отбывают наказание осужденные: помещение, обнесенное высокими стенами, закрытое бесконечным количеством дверей, ворот и решеток, за которым неустанно следят полицейские, где в буквальном смысле царит железная дисциплина. Но в нашей цивилизации это не только надзор и наказание: это также, если не в первую очередь, место реализации демократическо-либерального принципа (о нем говорится в статье 27 Конституции Италии) «реабилитации осужденных». Об этом говорят, об этом пишут книги. Осужденный – не без основания, надо заметить, – всегда в центре внимания, чтобы пожаловаться на «обращение, противоречащее гуманизму» (вновь цитирую Конституцию): только подумайте о переполненности и обветшалости помещений. А вот что испытывают родственники заключенных – тема, которая, похоже, не вызывает интереса. Если заключенные раздавлены властью, которая не выполняет свои обязанности до конца, то родственники остаются незамеченными. Тем не менее, они вынуждены отбывать наказание, связанное со сроком отца, матери, брата, сестры, сына или дочери. Минута за минутой. Атмосфера тюрьмы пропитывает одежду и кожу тех, кто после свидания возвращается домой – конечно, свободными, но подавленными мучительными условиями жизни близкого человека и недостатком ухода за ним. В случае с моей мамой, признаюсь, мне иногда казалось, что самое суровое наказание выпало на нашу долю.