Джек Кетчам – Мертвая река (страница 116)

– Дорогуша, деточка, вернись сейчас же в свою комнату, запри дверь и не выходи, пока мама или Пегги не разрешат тебе выйти, хорошо?

Дочь извивалась в руках Белл, по ее лицу текли слезы.

– Не-е-ет... Я хочу остаться здесь... с тобой...

– Нельзя, милая. Делай, как я говорю. Это очень-очень важно. Хорошо?

Она отпустила ее, развернула и слегка подтолкнула. Дорогуша побежала к лестнице.

Затем она тоже повернулась, чтобы выяснить, что, черт возьми, происходит.

Звереныш рвал ее, впивался когтями в спину, раздирал одежду до голого тела, и она слышала свой бездумный голос: Прекрати, отстань, убирайся, и толкала его, и извивалась так, что, наконец, приземлилась на него, услышала, как воздух выходит из легких мелкого монстра, и почувствовала его ужасное дыхание прямо на лице. Он отпустил ее, и мгновение Женевьева обрела свободу.

Она повернулась и ринулась назад, пока не наткнулась на стенку клетки и не поняла, что все эти метания сделали, по крайней мере, одну хорошую вещь – левое запястье почти освободилось. Попыталась встать, но ноги ее не держали. Существо, похожее на ребенка, кралось к ней так же, как могла бы красться собака. И рычало. А потом залаяло. Во всяком случае, это было подобие лая.

«Ты не собака, – подумала она, – ты – человек».

И почему-то от этого стало только хуже.

Она снова попыталась встать, упала и потянула за веревку. Лицо было мокрым – она поняла, что плачет, – и звереныш вдруг прыгнул вперед и впился зубами в ее лодыжку. Она почувствовала, как внутри ломаются кости, вскрикнула, рванулась, ощутила, как адреналин наполняет ее кровь, как горячий обжигающий ликер, и вдруг ее левая рука освободилась от веревки, и она вцепилась в то место, где должен был быть его глаз – в пустую глазницу,– и звереныш потрясенно закричал детским голосом, а его руки метнулись к лицу. Затем он затряс головой, как мокрая собака, и снова прыгнул, разбрызгивая кровь и слюну.

Он прошелся когтями по ее животу и глубоко вцепился в него.

Ни одна собака не смогла бы провернуть что-то подобное.

Ни одна собака не смогла бы дотянуться до нее и, держась одной лапой, подтянутся поближе – при этом другая лапа была занята тем, чтобы полосовать когтями грудь жертвы.

Ни одна собака не смогла бы так ловко и разумно насесть на нее всем весом.

И последним, что Женевьева услышала в этой жизни, был голос Криса Клика, мягко повелевающий: «Выключи, сынок». И она поняла, что это конец – конец Женевьевы Ратон (никакой больше геометрии, увы), и все, о чем она думает под конец, это Дороти, моя бедная Дороти...

Брайан выключил воду и посмотрел на отца. Тот просто стоял, опустив руки. Его лицо ничего не выражало.

Затем у них на глазах собаки дружно ринулись на жертву.

Глава 33

Женщина все слышит.

Вопли, лай собак, и странный звук, словно собачий, но вызывающий замешательство. Но главным образом ее смущает девушка, что развязала ей ноги, а затем и левую руку.

Девушка осторожно дотрагивается до нее. Она явно напугана.

Девушка дотягивается до правого запястья Женщины, а затем отводит руки назад. Руки дрожат. Девушка боится дать ей полную свободу действий.

У нее есть на то веские причины.

«Наверное, я сошла с ума», – думает Пег. Но остался ли здесь кто-то в здравом уме? Точно не ее отец или брат, и у нее есть серьезные сомнения насчет матери, смирившейся со всем этим – не только с этой женщиной, стоящей перед ней, но и с тем, что стало с первой сестрой Пег, с изнасилованием и беременностью Пег, со всей этой дичью.

«Когда придет время, поедешь к тете Джоан, – так она сказала. – Никто не должен об этом узнать».

Безумие. Глупость. Мисс Ратон ведь как-то узнала.

«Так ты собираешься это сделать или нет?» – думает она.

«Да. И будь прокляты все последствия. Если женщина меня убьет, то это будет сущим облегчением».

Она делает глубокий вдох и протягивает руку.

Женщина свободна. Она трясет руками и кистями, начинающими пульсировать от боли, когда в них вливается жар крови. Девушка неподвижно стоит перед ней, как дикое животное, всеми фибрами своей звериной души желающее сделаться невидимым.

Но девушка – не дикое животное.

На одно мгновение их взгляды встречаются...

...затем рука женщины внезапно вытягивается, будто собираясь ударить или вонзить нож в живот – нет, в утробу, в ту самую потаенную ее часть, подвергавшуюся поруганию со стороны отца ночь за ночью, снова и снова. И Пег видит себя рыдающей в постели, видит, как потеет под ним, боится, что Дарлин проснется, слышит скрип кровати, чувствует, что задерживает дыхание, чтобы не чуять его запах, его вонь. Рука женщины, кажется, глубоко вонзается в стыд и боль, которые наполнили ее утробу до краев.

Рука опускается на живот.

Гладит медленно, осторожно. Ласкает.

Пегги не может сдержаться, она начинает плакать.

Как будто она увидела чудо. Почувствовала чудо.

И она думает: «Быть может, так оно и есть».

– Господи, Пегги! – слышится сзади голос матери. – Что же ты натворила?

С трудом спустившись по ступенькам крыльца, Белл увидела дверь в погреб открытой, и подумала: «Неужели это конец? Неужели это она кричит в сарае? Неужели Крис наконец-то решил скормить эту чертову женщину собакам?» Это безумие, но не более безумное, чем все остальное, что он делал в последнее время. Поэтому она решила проверить.

И вот она стоит на вершине лестницы и видит свою дочь внизу; та смотрит на нее, как заторможенная, а женщина освобождается от цепей и летит на нее, как пуля из пистолета.

Эта женщина принадлежит мужчине. Она стояла рядом с ним, когда он обливал ее горячей водой, а потом холодной. Она била ее, приставляла пистолет к ее голове.

Она летит по лестнице через три ступеньки, и когда врезается плечом в живот этой пособницы, та воет от боли. Женщина садится на нее верхом. Та машет руками, пытаясь ударить ее или оттолкнуть, а она играючи отмахивается от этих оплеух, совсем как от безвредной мошкары.

Пособница трясет головой и кричит. Ее глаза широко раскрыты. Женщина тычет большим и указательным пальцами в эти глаза, и они лопаются, как спелые ягоды – и катятся слезами по щекам противницы. Она наклоняется и быстро слизывает сначала один глаз, затем второй. Потом ее зубы находят мягкую плоть щеки.

Женщина того мужчины больше не кричит. Она издает чавкающие звуки, как будто это она ест, а не Женщина.

Женщина жует, глотает, наклоняется и пьет текущую струйкой сладкую кровь.

Поворачивает ее голову рукой, не чувствуя сопротивления – она много раз видела такое состояние у тяжело раненых, полудремотное – и глубоко кусает другую щеку. Жуя, поднимает глаза – и видит жнейку, прислоненную к стене дома, а рядом с ней вертикально поставленное лезвие. Она заканчивает жевать и высасывает кровь и из этой щеки. Затем кладет женщину на плечо и идет к дому.

Подбрасывает ее высоко вверх – и та грохается на лестницу. Женщина слышит, как от удара трескается позвоночник, видит, как голова падает на ступеньку, точно полено на поленницу, падает и заваливается набок.

Она берет лезвие и проводит по нему пальцем вверх и вниз.

Недостаточно острое, но сойдет.

Пег слышит крики матери: «Крис! Пег! Пожалуйста, помогите! Помогите!» Потом – тишина, даже собаки резко замолчали, но она словно в трансе стоит в погребе, она знает, что должна попытаться помочь матери, но не может, она вросла в пол, и ее самое сильное чувство сейчас – это чувство безопасности, хотя для нее оно не имеет никакого смысла.

Безопасность. И спокойствие. Хотя на свободе бродит дикая женщина. Безопасность.

Странно. И тогда Пег думает: «Боже! Дарлин!» – и осознает полную незащищенность своей младшей сестры, ее уязвимость перед всеми, кто вовлечен в эту безумную заварушку. Осознание нарушает ее спокойствие, резко наполняет ее ужасом и разрушает чары.

Она взбегает по лестнице – и видит, что солнце садится, дом купается в теплом желто-оранжевом свете. Пег видит изувеченное тело матери, лежащее на ступеньках и окутанное тем же мягким сиянием. Она переступает через него и спешит внутрь, зовя сестру по имени.

Глава 34

Клик восхищен.

Он видел, как собаки терзают енота, сбитого с дерева, ночью в лучах фонариков его и его приятелей, но никогда не видел ничего подобного. И он никогда не видел свою дочь за работой. А она – самая злобная из этой четверки. Она впивается зубами и окровавленными руками в остатки правой груди учительницы до самых ребер. Агнес рядом с ней разрывает бедро женщины, а Джордж и Лили обгладывают до кости руку и ногу соответственно.

Они работают как одна команда. Лицо учительницы исчезло. Ушей больше нет. Ее мохнатка и большая часть жопы съедены.

Собаки – неаккуратные едоки. Ошметки тела разбросаны повсюду.

– Пиздец какой-то, – говорит Брайан, – правда же, пап?

Он так же увлечен зрелищем, как и Клик.

– Это для меня, – не совсем «в строку» отвечает Клик.

И повторяет еще раз:

– Это – для меня.