Джек Хан – Когда пламя говорит (страница 7)

– Лейтенант, – Лея поднялась, ступила бесшумно, как по хрустящему льду. – Пока люди едят – быстро. Ты хотел знать «зачем». Соль – она глушит. Пелена слушает землю, соль – шепчет её тише. Стружка – звенит для них, как грубая боль, мешает держать «ход». Пепел – жжёт их шкуру, как горячий песок. Но пепел пахнет – придут нюхать. Поэтому наружная полоса – толще, внутренняя – тоньше. И ещё: ритм – не друг. Любой ритм зовёт.

– А обереги? – спросил Кайран. – Гвозди под языком, узлы из ниток?

– Это для людей, – без усмешки. – Пусть держатся за то, что может держать. Только не плюйте на линии. Сегодня – нет.

Брам, утирая лоб, пробормотал:

– Соль – в миски, гвозди – в мешки, ритм – в жопу. Запомнил.

Мелькнула слабая улыбка у Леи – и тут же погасла.

– И ещё цена, – сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. – Одно моё слово сегодня – без вопросов. Если скажу «снять перекладину» или «открыть на десять ударов» – ты делаешь.

– Ты понимаешь, что просишь? – у него дрогнула жила на скуле. – Открыть ворота ночью – это…

– Я знаю, – перебила она. – Я видела, как задыхались люди за закрытыми воротами. Не каждый приказ – «всем внутрь». Иногда – наоборот. Одно слово, лейтенант. За всю ночь.

Он смотрел на неё долго. Внутри скрипел, как дверь – и всё равно кивнул.

– Один приказ. Один раз. Если живы останемся – долг закрыт.

– Принято, – сказала она и отступила в тень.

Колокол не бил. Но разговоры стихали сами собой, как будто кто-то снял с них звук.

Первая дрожь (прикосновение на страх)

Сумерки не упали – подкатились, как вода под наст. Факелы выставили редкие, «без ярмарки», как просила Лея. Ветер исчез. Снег перестал падать – завис, как пыль в луче, и там же застыл.

Пары вышли на посты. Верёвки – натянуты, пальцы на арбалетах – сухие. Внутренняя полоса соли лежала ровно, как шов у портного. И вдруг в трёх местах она «просела» на волосок – не от сапога, не от дыхания. Просто ушла внутрь, как сахар в чай.

– Держим, – прошептал Кайран. – Никому не шагать.

Лея присела у просевшего места, посыпала соль щепотью – не сверху, а от края к центру, как будто зашивала. Прислушалась – щекой к воздуху.

– Они рядом, – сказала. – Слушают. Боятся сами – что обожжёт. Это— первое.

Снег вздохнул. Ветер вернулся – не настоящий, а как будто кто-то махнул огромной рукавицей в стороне. Просевшие места «поднялись». Движение ушло. У всех вместе опала грудь, словно их держали за ворот.

Лапоть нервно хохотнул и тут же закусил язык. Немой едва заметно кивнул: «понял».

Тарн прошептал:

– Люблю, когда враг боится. Даже если это невидимый хрен.

– Он не боится, – сказала Лея. – Он выучивает нас. Теперь – будет слушать звук.

Второй удар (прикосновение на звук)

Средняя полоса – соль со стружкой – дрогнула всей дугой. Не глазами – в кости. Будто кто-то приложил ладонь к земле и начал постукивать кулаком изнутри: глухо, тягуче, в один такт. Раз – пауза, раз – пауза, раз – пауза.

– Стойте, – шёпот Леи прошёл по людям, как нож по ткани. – Не считайте вслух. Не отвечайте.

Молодой у третьего поста всё-таки топнул – перекинул ногу, вытряхивая снег из сапога. Дрожь снизу подхватила его шаг и ответила – громче. Снег у дальней ловушки пополз, как кожа на кипятке. Под верхом «крышки» что-то на миг выгнулось – пузатое, мокрое, без формы. Ловушка «щёлкнула», как рот: стружка зазвенела тихо, пепел взвился серым паром.

– Не трогать! – рыкнул Ротгар, удержав его рукой за воротник. – Пусть жрёт.

«Мокрое» вздрогнуло и ушло. Пепел в ловушке шипел, будто его поливали жиром. Стружка медленно, лениво, снова улеглась «чешуйками».

– Видели? – спросила Лея, не торжествуя. – Это второе. На звук. Больше так не делайте. В следующий раз полезут в «тонкое».

Шип сплюнул в сторону, как учили:

– Если ещё раз кто-то ногой – я ей имя дам.

– Дашь – будешь за неё расплачиваться, – ответил Тарн.

Кайран стоял на «своём» разрыве у валуна, поглядывал на внутреннюю полосу, на дальний факел, на Леины руки. В груди – стальной орех. Не кусок льда – он бы растаял. Орех – не грызётся.

Цена (одно слово без вопросов)

– Время, – сказала Лея очень спокойно. – Теперь – моя очередь.

Он кивнул, не спрашивая. Она подняла руку – не высоко, чтобы не увидеть это все.

– Снять перекладину на ловушке «четыре». На десять ударов сердца. Сейчас.

– Перекладина держит край, – сказал Драг. – Если снять – у тебя провал внутрь.

– Именно, – ответила она. – Им нужно «тонкое». Мы дадим тонкое там, где ждём. И пепла – щедро.

– Делай, – сказал Кайран.

Драг втянул воздух, но молча рванул к «четвёрке». Шип с Немо́й уже там: один тянет, второй держит верёвку. Перекладину – тонкую, как на ловушке для лисы – вынули, положили рядом. Пепла высыпали больше, чем было по схеме. Лея отсчитывала удары, не шевеля губами: раз, два, три…

На «восемь» средняя полоса снова дрогнула. На «девять» земля у «четвёрки» вздулась. На «десять» она провалилась внутрь – не как в яму, а как в рот. Что-то невидимое ударилось о пепел и зашипело, будто раскалённый клинок в снег.

– Закрыть, – сказала Лея.

Перекладину вернули. Крышка легла. Пепел дымился.

– Теперь они будут обходить это место, – коротко. – Это нам – на руку.

– И цена? – спросил Кайран. – Твоё слово выполнено.

– После ночи, – сказала она. – Когда будем живы.

Третий раз (на кровь)

Это случилось там, где всегда. В «обычном» месте.

Ферр – тот самый, кто спорил с Щепкой про соль под языком – чинил срез на внутренней полосе, где ветер сдул «тонкий шов». Лезвием ножа подрезал наст, чтобы ровно легло. Лезвие сорвалось. Порез – небольшой, как бумага. Кровь – тёплая, красная, бедная. Упала – три капли. На соль.

Вся линия – от разрыва до ворот – на мгновение стала тёмной, как если бы её намазали мокрым пальцем. Пепел на наружной полосе поднялся комком. Стружка сжалась. Снег у лестницы вздулся – пузырём. И лопнул.

Из-под снега выстрелило «щупальце» – не мясо, не тень, а что-то костяное и хрупкое, как перепонки у рыбы, только с колючими «вязями» по кромке. Оно ударило по голени Ферра – не больно, охватывающе – и тут же потянуло вниз. Полосы загудели разные: соль – тихо, пепел – злой, стружка – как пчёлы.

– В тишину! – крикнула Лея – и указала не на пузырь, а в сторону – на пустой, чистый снег, где ничего не было.

Кайран не спорил. – Огонь!

Три болта ударили в «пустое». И «пустое» ответило треском. Воздух сжался, как кожа на морозе, и дал назад. Щупальце отпустило, исчезло. Ферр рухнул на колени, рвал воздух ртом, как рыба. На голени – сетка, тонкая, чёрная, как от угля. Кровь уже не шла – «впитало».

– В лазарет, – сказал Ротгар. – Без героизма. Нож – мне. Повязка – с уксусом.

Лапоть стоял бледный, как соль. Немой держал арбалет чуть выше линии, не двигаясь – считая. На «двадцать» опустил.

– Это было третье, – сказала Лея. – На кровь. Больше – не будет. До рассвета только шуршание.

И шуршание было. По краю наружной полосы – туда-сюда, как осторожные шаги в чулане.

После. Пауза, как трещина

К рассвету у всех на лицах были белые следы от ремней шапок и чёрные – от коптящего жира. Обожжённый пеплом снег слипся в сальные корочки, стружка потускнела и казалась уже не страшной, а жалкой мишурой.

Линии держались. Две ловушки сработали «впустую» – как задумали. В одном месте внутренний шов ушёл глубже, чем надо – там поставили метку «тонко». Ферр дышал, но спал, как мёртвый, и во сне скрипел зубами, будто грелся ими. На голени – чёрная сетка. Ротгар сказал: «снимать нельзя», и никому не захотелось спорить.

Кузница выдохлась. Брам сидел у печи, обняв ноги, и шептал что-то себе под нос – без мата, впервые за ночь. Гальтен сложил отчёт – «без паники» – и начал новый – «с потерями». Драг молчал, как умеют только те, кто до этого кричал всю молодость.