Джек Хан – Когда пламя говорит (страница 3)

– Лысого женщина от греха утащила, – хмыкнул Ферр. – Вот и вся ваша мистика.

Плевать, плюют ли они. Если это держит их на ногах – пусть плюют. Главное – чтобы утром в строю стояли.

Вдоль стены тянулся ряд крючьев с шинелями. На одном – тканевая лента, выцветшая, красная. Кайран поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем нужно.

Мать завязывала такую же на рукаве, когда я уходил в первый дозор. «Возвращайся целым», – говорила. Я смеялся. Дурак.

– Лейтенант, – у двери к медпункту его догнал Ротгар, седой маг. На пальцах – свежие бинты, пропитанные зелёным отваром. – С дозорным, который схватил тот осколок, плохо. Кожа – как снутри обожжённая. Но запах… – он на миг замолчал, подбирая слово. – Как от старого железа и… печной сажи.

– Жить будет?

– Будет, если это не «зараза ветра». – И, увидев, как у Кайрана напряглись скулы, добавил мягче: – Я сказал «если». У меня есть травы. И… – он понизил голос. – Не мешай людям их оберегам. Сегодня – не тот день, чтобы спорить с приметами.

Кайран кивнул.

У ворот, под надстрельной площадкой, стояли его люди: Шип – рыжая борода, как горящая пакля; Немой – по прозвищу, не по сути; и Лапоть – всё с тем же упрямым видом, уже перевязал рукоять арбалета тонкой красной ниткой.

– Стоим, лейтенант, – Шип усмехнулся без веселья. – Как на свадьбе у тёщи. Только тёща здесь – ночь.

– Смотрите в оба, – сказал Кайран. – Сегодня она обидчивая.

– Три болта в кладку, один – в сердце, – отрапортовал Немой, как молитву.

– В чьё сердце? – хмыкнул Шип. – У этих сердец может и не быть.

– Значит, в то место, где оно должно быть, – отрезал Кайран. – И помните: если услышите звон – считайте до двадцати и не двигайтесь.

– Чтоб меня Пламя… – протянул Лапоть. – А если не сосчитаю?

– Считай шрамы, – буркнул Шип. – У тебя их хватит.

Они засмеялись коротко – так смеются перед дракой. Смех рассыпался, как лёд под сапогом.

Кайран поднялся на стену. Ночь лежала у крепости широким чёрным телом. Где-то далеко ухнул филин – звук раскатился, как камень по колодцу. Ветер принёс тонкий запах – не трупный, не звериный. Старая гарь. Пепел, переждавший годы и решивший вернуться.

Чего ты боишься? Что они снова придут – или что не придут, а ты останешься один на один со своими сказками?

За спиной тихо шептал кто-то из новобранцев, проговаривая узор молитвы – не церковной, солдатской, той, где вместо святых – имена павших. Другой стукнул костяшками по дереву. Третий три раза плюнул через левое плечо и виновато глянул на Кайрана.

– Делайте, как привыкли, – сказал он, не оборачиваясь. – Но тетивы держите сухими.

Где-то в глубине крепости, в колокольной нише, железо звякнуло от ветра – лёгкий удар, чужой. Кайран сжал перчатки до хруста. Тот звук не был похож на вчерашний – и всё же что-то в позвоночнике отозвалось холодом.

Если это всего лишь ветер – я буду благодарен ветру. Если нет…

Он вдохнул, почувствовал вкус металла на языке, и сказал:

– Пары – шаг вперёд. Щиты на борта. Ждём.

Ночь не отвечала. Но из темноты как будто кто-то слушал. И считал.

Ворота раскрыли ровно настолько, чтобы протиснулся человек с щитом. Доски заскрипели, железо жалобно дрогнуло, и тонкий холодный свет пролился на утоптанный снег, где ещё ночью «это» шевелилось.

– Пары. По верёвке, – сказал Кайран. Голос вышел так ровно, что он сам удивился.

Верёвка шла от его пояса к Щепке; дальше – к Шипу и Немому. Последним пристегнули Лаптя. Узлы подтянули, проверили. Если кто-то провалится – тащить без разговоров. Даже если орёт, что не надо.

Снег под сапогами скрипел тонко, «стеклом». Каждое движение отзывалось в ушах. Ротгар шёл рядом, ладонь в шерстяной перчатке гладит мешочек с солью, как больной – чётки. На другом боку у мага болтался ящичек с пробирками и щипцами. От него пахло травами, перегаром и старой бумагой.

Утоптанная полоса тянулась на десять шагов от ворот – вчерашняя суета, – дальше начиналось чужое.

Снег был не просто нарушен – вспахан. Будто по нему прошёлся гигантский плуг, оставив борозды разной глубины, и ни одной нормальной ступни. В некоторых местах белое слежалось, потемнело, словно в него впитали золу.

– Стой, – Кайран поднял руку. На краю «борозды» торчал обломанный болт. Он блеснул серым, как рыбья чешуя. Немой присел, снял рукавицу, дунул – и замер. Кончик болта был… не металлическим. Прозрачный, как слюда, и внутри дымился крохотный чёрный завиток, будто там застрял вдох.

– Щипцами, – сказал Ротгар.

Немой не спорил. Подцепил. Обломок тихо пискнул – едва слышно, как мышь под доской. Кожа на руке у Немого пошла мурашками, щетинка стала дыбом.

– В коробку. Не ронять, – маг выдвинул маленький ящичек, застеленный чёрной тканью.

Обломок лёг внутрь без звука. Ткань на миг втянулась, будто под ней вздохнули.

Лапоть, шмыгнув носом, оглянулся:

– А если… ну, вы понимаете… оно через ткань, а?

– Если начнёт петь – первый узнаешь, – отрезал Шип.

Они пошли дальше. Ветер здесь был другой – глухой, как в овраге. По краям борозды торчали «гребни» снега, будто изнутри их толкали. В одном месте торчал кусок чего-то тёмного. Щепка потянулся было рукой, но Кайран прижал его запястье.

– Ножом поддень. Перчатку не снимай.

Щепка послушался. Лезвие легонько коснулось тьмы – та не сопротивлялась. Кусок был толщиной с ладонь, тугой, как высохшая кожа. На солнце – если это можно было назвать солнцем – проступили едва заметные узоры, как если бы кто-то выжигал на поверхности крошечные руны, потом стер их мокрой тряпкой.

– Что это, Ротгар?

– Похоже на шлак после сильного жара, – маг наклонился так близко, что усы коснулись находки. – Только запах… – Он втянул воздух. – Старое железо. Печная сажа. И… сырое мясо.

Лапоть сглотнул.

– Я, пожалуй, на суп сегодня откажусь.

– Откажешься – и получишь двойную порцию, – буркнул Шип. – Чтоб не дохнуть на ходу.

Кайран присел, щёлкнул ногтем по поверхности «шлака». Звук был не как у камня, не как у костяной пластины – пустой. Будто в глубине – полость. Он поднёс ухо ближе и пожалел. Изнутри прошелестело тонко, как лист бумаги под дверью. Совсем рядом, внутри.

Дышит? Или я уже слышу то, чего нет?

– Не держать у лица, – сказал Ротгар, без обвинения, просто констатируя. Достал щепоть соли, посыпал вокруг находки тонкий кружок – не на сам кусок, а в снег, как портной мелом.

Соль легла ровно… и тут же в нескольких местах провалилась, как в муравьином ходе. Снег тихо шуршал изнутри. Кружок получился, но кривой, как рука у пьяного.

– Приятного аппетита, – сказал Шип себе под нос. – Соль уходит – значит, не к добру.

– Значит, под нами пустоты, – сухо ответил Кайран. – И мы стоим на крышке.

Они двинулись дальше, нащупывая путь копьём: тык – тык – тык. В трёх шагах копьё ушло глубже, чем ожидалось, и Лапоть поехал вперёд, как на льду.

– Держу! – Щепка дёрнул верёвку. Шип ухватил за воротник. Немой упёрся плечом. Лапоть, матерясь сквозь зубы, на карачках выполз обратно. Под ним провалился пласт снега – не с треском, не как наст, а бесшумно, мягко.

Провал оказался неглубоким, ладоней в пять, но на дне – не земля. Там было тёмное, плотное, как чёрная вода, только не блестело. Если прислушаться – казалось, что оттуда идёт очень редкий, еле уловимый стук. Как часы, у которых почти села пружина.

– Сколько слоёв? – спросил Ротгар сам у себя.

– Не знаю, – ответил Ротгар себе же. Достал длинную костяную спицу, сунул – спица вошла на ширину локтя и встала, как в воск.

Кайран ощутил знакомый холод, не от воздуха – от мысли. Та, что приходит без стука и садится в грудь, как камень.

Они тут ходили. Не сверху – снизу. Это просто их след – мы сейчас читаем его пальцами.

– Смотрите, – тихо сказал Немой.

В стороне, на чистой глади снега, лежал отпечаток. Не лапа, не подошва. Пятиугольник, вытянутый, с линиями, как у человеческой ладони, только длиннее, с лишними суставами. Будто кто-то приложил руки – и они были не плечевыми, а… какими-то. По краю отпечатка снег слегка подтаял, и пар, почти невидимый, поднимался оттуда лениво, как из кружки, что забыл на столе.

– Руками не трогать, – сказал Кайран, хотя никто и не собирался. В горле пересохло. Он почувствовал, как изнутри дёргается рубец на ребре – там, где когда-то ранение срослось плохо и на погоду ноет.

Бывает так: тело знает раньше головы.