Джек Хан – Книга Соль (страница 19)
молча говорит: «я вернусь».
– Я простила тебя тогда, —
шепчет она почти неслышно.
– Ты просто не услышала.
Сон уходит.
Остаётся —
остывший лоб, пот, тишина.
И банка, на краю стола,
чуть влажная, чуть прохладная,
словно хранила в себе кусочек того сна.
Где-то глубоко внутри
осталась шершавая нитка памяти,
крепкая, как та пряжа,
что Марета оставила в корзинке —
«на потом».
Как то «потом»,
которое так и не наступило.
Но которое всё ещё живёт —
в этом утре,
в этой щеке,
в этой тишине.
Утро пришло мутным и неуверенным. Оно не светило – оно просто было. Оседало в комнате, как пар после долгой варки. Лоб казался холодным, будто кто-то приложил к нему мокрую тряпку, но под кожей всё ещё жило тугое, упёртое тепло, не уходящее ни от воды, ни от сна.
Алиса лежала, не двигаясь, глядя в потолок. Там, где раньше трещина напоминала спину матери, теперь расползалась тёмная полоса, похожая на беззубый рот. Он не шевелился, не говорил, но словно собирал в себя все слова, которые она не решилась сказать.
Сны были другими. В них не было лиц – только очертания, силуэты, не люди, а тени. Они шептали, медленно, вязко, как будто знали, что она не сможет их прогнать:
Такая же, как мать.
Марету даже не отпели…
Где твои травы теперь, ведьма?
Они не обвиняли – просто напоминали. Город продолжал жить внутри жара. Продавщица с рынка, будто явившаяся во сне, протягивала Алисе щепоть соли, но та рассыпалась в пепел. Мужчина в тёмной куртке – с лопатой, будто заранее знал, зачем она пришла. А детский смех за окном больше напоминал треск – не радость, а что-то резкое, неприятное, будто кто-то скребёт ножом по стеклу.
В доме пахло сыростью и телом. Стены стали чужими, тяжёлыми, будто впитали в себя всю усталость, страх и липкий запах застоявшегося воздуха. Даже банка – та самая, что ещё недавно приносила хоть тень облегчения – теперь больше напоминала сосуд, который не лечит, а питается. Стекло словно впитывало последние крупицы тепла из её ладоней, оставляя за собой только липкую пустоту.
Где-то внутри звучал голос. Не громкий, не резкий – просто утверждающий. Он не звал и не приказывал. Он говорил, как свершившийся факт:
Не выдержишь – сгорит. Вместе с тобой.
Алиса не спорила. У неё не было сил, чтобы возражать, не осталось слов, чтобы объяснять. Но она продолжала. Потому что выбора не осталось. Потому что Марета умерла бы окончательно – без следа, без памяти – если бы она перестала.
Даже обожжённой, даже в жару, где не отличишь бред от мысли, Алиса продолжала варить. Потому что иначе – всё. Пустота. Пепел.
Она проснулась неожиданно.
Не от шума, не от крика, а просто потому, что тело больше не могло спать.
Как будто изнутри что-то щёлкнуло, сменилось, и теперь мозг начал работать – независимо от боли и усталости.
Свет бил в глаза, резкий, как вспышка.
Всё расплывалось, словно в зрачки попал снег.
Алиса с трудом повернулась на бок и осела с кровати, не вставая – просто соскользнула. Колени скрипнули.
Кожа липла к ткани.
Во рту – вкус пепла и чего-то металлического.
Голова гудела, будто всё ещё была в центре города.
Она дрожала, но не от холода.
На ней была накидка матери.
Шарф – схваченный первым. Сапоги – надеты на босые ноги, потому что искать носки не было ни сил, ни смысла.
Каждое движение давалось с трудом, но оставаться в постели стало невозможным.
Когда она вышла на улицу, солнце встретило её слишком ярко. Воздух пах мартом, ещё не оттаявшим, но уже живым.
Снег всё ещё лежал на крышах, но капли со стёкол – первые признаки того, что весна скоро заговорит всерьёз.
Она шла медленно. Шаги отдавались в теле, как удары молотка по ржавому железу.
Дом напротив казался нереальным – сном, который когда-то снился, но не закончился.
А земля под ногами дышала, как будто сомневалась – держать её или отпустить.
Голод пришёл неожиданно.
Не рычанием, а слабым щелчком в животе.
Вспышкой боли.
Три дня – без еды, без воды.
Только банку она держала.
Не как спасение, а как что-то обязательное.
Как крест.
Как долг.
И всё же она дошла.
Открыла дверь.
И вошла в комнату, которая встречала не словами, а светом.
Солнечные пятна на полу лежали ровно и спокойно, как будто ничего не происходило. Запах – лавандовый, с примесью лекарств и металла.
Пахло не смертью – а слишком долгим ожиданием. Как в палате, где забыли открыть окно.
Она вошла в спальню.