Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 74)
Однако в начале процесса все его далеко идущие последствия еще не были очевидными. Горбачев, несомненно, полагал, что крушение Берлинской стены приведет к серьезным реформам в ГДР и сближению двух Германий, что, в свою очередь, вызовет улучшение отношений между НАТО и Варшавским Договором. Результатом этого должно было быть формирование стабильных и мирных международных отношений на всей территории Европы{444}.
Это было мнение дипломата, искреннее и по-человечески понятное. Горбачев не учел только того, какую роль простые люди играют в условиях истинной демократии. (Это был такой же частичный просчет Горбачева, как и организация всенародных выборов Президента СССР — козырь, который в борьбе с ним использовал Ельцин.) В основном его смущали настроения немецкого народа, которые доходили до него в отфильтрованном виде через энергичную дипломатию канцлера ФРГ Гельмута Коля. Приверженность последнего идее воссоединения Германии на условиях, выдвигавшихся Западом, вначале расстроила и встревожила Горбачева{445}. Но он был вынужден уступить, видя, что подавляющее большинство немецкого народа безоговорочно поддерживает позицию Коля: люди толпами покидали ГДР, и ее экономика разваливалась на глазах. В марте 1990 г. Христианско-демократический союз. возглавлявшийся Колем, получил 40 процентов голосов на выборах в ГДР и смог сформировать там правительство. После этого присоединение Восточной Германии к ФРГ стало только вопросом времени.
Горбачев попытался отыграть хоть что-то из понесенных в результате такого развития событий потерь. В обмен на согласие СССР на вхождение объединенной Германии в состав НАТО он настоял на подписании с ней пакта о взаимном ненападении, а также соглашения о сокращении германских вооружений; добился финансирования Федеральной Республикой вывода войск Варшавского Договора с территории бывшей ГДР и отказа Германии от разработки и обладания химическим и ядерным оружием. Он также поставил условием укрепление роли Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (являвшейся гарантом выполнения Хельсинкского соглашения) и предоставление ему необходимых полномочий, сил и средств для предупреждения и прекращения конфликтов на территории Европы. Результатом стало подписание в ноябре 1990 г. Парижской хартии о Новой Европе, в которой было записано, что отныне два военных европейских блока становятся партнерами. Кроме того, Хартия предусматривала создание Совета по безопасности и сотрудничеству в Европе, постоянного секретариата, консультативного комитета и центра по предотвращению военных конфликтов{446}.
Экономическая и политическая реформы
Во внутренней политике у советников Горбачева не было какой-либо последовательной и готовой к осуществлению программы. Его ранние идеи были унаследованы от КГБ и лично от Андропова. Он знал, что хозяйство страны и ее государственный аппарат разъедены коррупцией и переплетены с теневой криминальной экономикой. Он также понимал, что пришло вре мя положить этому конец. Именно такую политику пытался проводить Андропов во время своего недолгого пребывания у власти с 1982 по 1984 г.
Такую же политику проводил и Горбачев в первые два года своего правления. Он начал с увольнений, а в некоторых случаях — с уголовных расследований махинаций ряда государственных чиновников, злоупотреблявших служебным положением для собственного обогащения. Он создал государственный инспекционный орган (Госприемку), который занимался контролем качества продукции, выпускаемой госпредприятиями, имел право отбраковывать продукцию, не отвечавшую государственным стандартам, и штрафовать рабочих и директоров заводов, ответственных за брак. Он призывал к ускорению всего производственного процесса, укреплению трудовой дисциплины и приводил в пример подвиги легендарного донбасского шахтера Алексея Стаханова. При Горбачеве были резко сокращены производство и продажа алкогольных напитков. Существовала даже инструкция, запрещавшая подачу алкогольных напитков на официальных приемах, что бросало вызов русскому пониманию гостеприимства и празднования торжественных событий. Два политика, которым Горбачев помог занять высшие посты в партийном аппарате, Егор Лигачев и Борис Ельцин, являли собой образы этаких «авторитарных пуритан». Они поддерживали меры по ограничению привилегий, искоренению коррупции и халатности. Впоследствии они стали злейшими врагами в силу того, что предлагаемые каждым из них методы достижения этих целей были прямо противоположными.
Возможно, будет правильно интерпретировать в таком же духе и провозглашенную Горбачевым политику гласности, или открытости, которая уже фигурировала в самых ранних его выступлениях. Вначале она предполагала вскрытие и обнародование фактов коррупции и некомпетентности руководителей, что, по его замыслу, должно было способствовать эффективному функционированию социалистической экономики. Сталин, кстати, проводил подобную политику в рамках своих «чисток», когда рядовых рабочих призывали критиковать начальство, с тем чтобы уничтожить «засевших на заводах вредителей», которые препятствовали выполнению подаваемых сверху команд.
Размах злоупотреблений и различных нарушений, вскрытых в ходе проведения политики гласности, удивил и даже напугал Горбачева. Партийные лидеры зачастую просто не
знали о них, поскольку были защищены от тех трудностей, с которыми рядовые советские граждане были вынуждены сталкиваться ежедневно. Эти руководители разбирались лишь в вопросах, относящихся к сфере их непосредственной компетенции. На встречах с трудовыми коллективами в Куйбышеве (Самаре) и Тольятти — двух типичных промышленных городах — Горбачев обнаружил, что рабочие с энтузиазмом приветствуют предлагаемые им реформы, в то время как отношение к ним партийно-хозяйственного актива было сдержанным и прохладным. Позднее он говорил об этом так: «Мое желание выяснить истинное положение дел явно не устраивало местных начальников. Беседы напрямую с людьми настолько выводили некоторых из равновесия, что они пытались бестактно вмешиваться». Даже в своем родном Ставропольском крае, которым он руководил в течение многих лет, он видел, что «вроде бы никто не против перестройки, все за, но... ничего не меняется»{447}. В 1986 г. на встрече с писателями он говорил о том, что борется «против хозяйственников, против министерских и партийных чиновников... которые не желают расставаться... со своими привилегиями». Он даже говорил о некоторых преимуществах, которые дало бы существование в стране политической оппозиции{448}. Когда он начал привлекать к поддержке своей борьбы писателей и интеллигенцию, гласность настолько расширила границы, что в конечном итоге вышла из-под контроля, поскольку теперь ее защитники имели огромный источник, где они могли практически без ограничений черпать идеи и «информацию к размышлению».
Взрыв на Чернобыльской АЭС, произошедший в апреле 1986 г., возможно, более, чем какое-либо другое событие, взволновал общественное мнение, показав людям, какую угрозу для страны и ее населения могут представлять безответственность и некомпетентность руководителей. По словам Горбачева: «Чернобыль высветил многие болезни нашей системы в целом. В этой драме сошлось все, что накапливалось годами: сокрытие (замалчивание) чрезвычайных происшествий и негативных процессов, безответственность и беспечность, работа спустя рукава, повальное пьянство»{449}.
В первые дни после катастрофы реакция властей была традиционной — отрицание и сокрытие фактов. Это происходило потому, что Горбачев, возможно, еще сам не осознавал всю серьезность произошедшего. Через две недели все изменилось, и после этого процесс перестройки пошел по новому и совершенно неожиданному пути{450}. Горбачев провел кадровые перестановки, обеспечившие более широкие возможности для свободы слова и идей. Среди важнейших из них были: назначение Виталия Коротича главным редактором популярного журнала «Огонек», Егора Яковлева — главным редактором не менее популярной газеты «Московские новости», а Сергея Залыгина и Григория Бакланова соответственно главными редакторами журналов «Новый мир» и «Знамя». Своего пика политика «персонифицированной гласности» достигла в декабре 1986 г., когда из ссылки в Горьком был возвращен Андрей Сахаров и ему было предоставлено полное право на выражение всех его идей и взглядов. Горбачев приветствовал поддержку Сахаровым «нового мышления» во внешней политике и, в свою очередь, был готов принять некоторую долю критики в свой адрес. После этого многие «узники совести», осужденные за поддержку прав человека, были выпущены из тюрем и лагерей на свободу.
В последующие год-два вышеупомянутые периодические издания, а затем и все остальные стали, сначала осторожно, а потом все более уверенно публиковать литературные произведения, запрещенные при Советской власти, начиная от «Доктора Живаго» Бориса Пастернака до солженицынского «Архипелага ГУЛАГ» и «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана. Это были произведения, в которых прародителем всего ужаса коммунистического правления назывался Ленин{451}.
Гласность была первым и в определенном смысле самым легким этапом. Начиная экономическую и политическую реформы, Горбачев стоял перед фундаментальной дилеммой. Основной целью его реформ было уничтожение густо переплетенной сети отношений взаимозависимости, знакомств и протекционизма, от которой он хотел избавить существовавшие экономическую и политическую системы. Парадоксальным было то, что его власть зависела от тех же самых отношений, в соответствии