Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 71)
В Молдавию русские своим приходом принесли промышленность, которой здесь раньше почти не существовало. Она была в основном сосредоточена в городских поселениях, расположенных в Приднестровье. К 1970 г. доля молдаван среди горожан составляла 35 процентов, хотя в общем населении республики они представляли абсолютное большинство. В то же время русские и украинцы составляли 47 процентов городского населения и, кроме того, занимали ведущее положение в партийных и государственных органах республики, где их представительство было непропорционально высоким по сравнению с их долей в общем демографическом составе населения Молдавии. Молдаван постепенно оттесняли на нижние административные ступеньки, в основном в сельском хозяйстве. Они начинали понимать, что теряют контроль над своей национальной жизнью. Это особенно ярко проявлялось в условиях, когда государство постоянно подчеркивало их отличие от румын{428}.
Живущие по берегам Волги татары были обижены еще больше. Хотя их число превышало 6 млн человек, у них не было статуса союзной республики, они пользовались лишь правами автономии внутри РСФСР. Бурное развитие промышленности в бассейне Волги и Камы привлекло сюда огромное количество русских переселенцев, которые смогли занять главенствующие позиции в системе образования. В результате к 1970 г. число русских, обучавшихся в институтах и университетах Татарстана, вдвое превышало число студентов татарского происхождения. В этих обстоятельствах, достаточно знакомых по примеру прошлых лет, татары стали направлять своих детей на учебу и работу в другие регионы Советского Союза, а у себя в республике спокойно занимались изучением своей национальной культуры, религии, истории и фольклора начиная со времен булгарского ханства. Без излишних эмоций, но в то же время неуклонно они исповедовали ислам, как это делали их собратья по вере в Средней Азии, с той лишь разницей, что в Поволжье более широкое распространение получил суфизм. В повседневной советской жизни татары сумели найти место своим «мусульманским братствам» и кружкам по изучению ислама. Вместе с тем идеи пантюркизма пребывали под жесточайшим запретом и находили отражение только в изредка появлявшихся здесь «самиздатов-ских» работах{429}.
Евреи находились в особом положении. После смерти Сталина открытые преследования евреев прекратились, но отношение к ним было исключительно отрицательным, что сказывалось на их социальном статусе. Продолжалась их полуофициальная дискриминация. Хотя многие проживающие в городах евреи полностью ассимилировали русскую культуру и язык, пресловутая «пятая графа» в паспортах часто не давала им возможности получить хорошую работу, жилье или достойное высшее образование. Все это не могло не пробудить в них национальное чувство. От советской общественности скрывалась правда о масштабах Холокоста. Когда два самых известных журналиста времен войны Илья Эренбург и Василий Гроссман написали совместную работу «Черная книга», в которой перечислялись преступления нацистов против евреев на советской территории, ее публикация была запрещена{430}. Иврит был запрещен, преподавание идиша в школах не практиковалось.
Зато в отличие от других национальностей, населявших Советский Союз, у евреев была «потенциальная» родина — Государство Израиль. Некоторые из них, решив, что не могут вести нормальную национальную жизнь в условиях Советского Союза, начали кампанию за предоставление им права выезда из страны. Еврейский «самиздатовский» журнал носил многозначительное название «Исход». В феврале 1971 г. евреи устроили сидячую демонстрацию протеста в здании Верховного Совета в Москве. Она была разогнана силами милиции. Но, несмотря на это, результат ее был удивителен: некоторые участники акции получили выездные визы. Это решение было принято на самом верху и было призвано показать, какое большое значение там придавалось отношениям с США. Предоставление виз части заявителей и отказ в выдаче виз другим, по мнению властей, должны были внести раскол и противоречия в еврейское движение, так как таким образом многие еврейские семьи и объединения оказались разобщены. Именно тогда в лексикон международного правозащитного движения вошло новое слово «отказник» — так называли тех, кому было отказано в праве на выезд.
Пожалуй, самая странная ситуация сложилась именно вокруг русских. Они занимали ведущее положение в ЦК КПСС, в Вооруженных силах и структурах госбезопасности. Их язык всегда принимался и иногда преобладал во всех союзных республиках. Российская история и русская культура изучались во всех средних и высших учебных заведениях. В то же время многие русские чувствовали, что власти намеренно заглушают их национальное самосознание. Лидером национального русского движения был Александр Солженицын. В «Письме к советскому руководству», написанном в 1974 г. (оно было опубликовано на Западе и, естественно, запрещено в СССР), он досконально перечислял все людские потери, понесенные русским народом в результате террора, бездумно проводившейся урбанизации, индустриализации, коллективизации, участия в международном терроризме и «мировом революционном процессе». Он приводил также огромные цифры потерь человеческих жизней от такого порока, как пьянство. Он выдвигал обвинение в том, что русская культура и православная религия уничтожались цензурой и подвергались гонениям во имя безликой интернациональной идеологии. Он предлагал отказаться от международных обязательств России (по отношению к мировому революционному движению) и от внутренней политики, связанной с перенапряжением всех сил и средств ради развития тяжелой промышленности, и углубиться в себя, используя возможности для усиления развития сельского хозяйства, ремесел, мелкомасштабного производства, а также для более серьезной разработки природных богатств Сибири.
Хотя к началу 1970-х гг. работы Солженицына уже давно были запрещены, а сам он в 1974 г. выслан на Запад, в России значительная часть интеллигенции и людей с высшим образованием разделяли его взгляды. Они прекрасно понимали, что имперские интересы России преобладают над этническими и гражданскими интересами русского народа. Как мы уже видели, один или два литературных журнала стали носителями русской национальной идеи, которая воплощалась в «деревенской прозе», то есть произведениях, рассказывавших о деревенской жизни и напоминавших о солидарности крестьянских общин в эпоху до урбанизации. К этим произведениям относились терпимо, возможно, они даже приветствовались идеологическим руководством. Их авторы были первыми, кто рассказал правду о царившей в деревне нищете и даже часть правды о том, что там происходило во время коллективизации. Ранее эти факты всегда были скрыты за завесой официальной риторики{431}. У них было много читателей, и это служило показателем того, что многие хотят знать, как стать русским, не зависимым от империи.
Во времена Брежнева в официальной политике государства по отношению к религии не произошло каких-либо фундаментальных изменений. Скорее, ее методы стали применяться не так рьяно, как раньше. Отчасти это было связано с появлением полустихийного религиозного диссидентского движения, которое через сеть своих активистов наладило связи с зарубежными средствами массовой информации. Активнее всех были баптисты, отколовшиеся от своей официальной церкви и отказывавшиеся соблюдать ограничения, налагавшиеся на вербовку новообращенных. Они основывали свои воскресные школы, летние лагеря. У них имелись даже свои печатные издания и группы для оказания помощи преследуемым или находившимся в заключении собратьям. Многие молодые люди не скрывая носили нательные крестики или коллекционировали иконы, что представляло собой один из методов самоутверждения, шедших вразрез с общепринятыми нормами. Но это также могло быть и выражением поиска молодежью духовных ценностей, которых они не видели вокруг себя в повседневной жизни.
Самым важным, однако, было то, что религия стала проявлением возрождающегося русского патриотизма, который в других областях пользовался осторожной поддержкой Брежнева. Писателям, особенно принадлежавшим к школе «деревенской прозы», разрешалось писать о церквах и иконах как символах преемственности русской национальной традиции; им даже позволялось в сдержанной манере положительно отзываться о православных верующих, которые могли считаться «столпами» устойчивости общественной морали{432}.
К началу 1970-х гг. этнические конфликты стали затрагивать сферу, которая до этого казалась олицетворением многонациональной солидарности советского общества. Этой сферой являлась армия. В ней процветала так называемая дедовщина, когда новобранцы, особенно из Прибалтийских республик, с Кавказа или из Средней Азии, подвергались преднамеренной травле старшими по сроку службы солдатами. Эти злоупотребления часто приводили к серьезным увечьям или даже гибели молодых солдат, что, в свою очередь, порождало месть и межнациональные столкновения. Вооруженные силы переставали быть «школой интернационализма», как их называл Брежнев{433}.
В национальном вопросе трудно выявить какую-либо общую для всех схему развития. Каждый регион Советского Союза имел свои особенности. Но целенаправленная политика «национального строительства», которую начали проводить еще в двадцатые годы и от которой никогда полностью не отказывались, дала свои долгосрочные результаты. Этому способствовала и принудительная урбанизация. В той или иной форме в разных регионах страны происходил рост национального самосознания, который был особенно заметен в Прибалтике и меньше всего отмечался в республиках Средней Азии. Причем этот процесс шел сильнее именно там, где власти применяли более жесткие меры по его подавлению. Традиционная национальная культура выходила за пределы местных элит и становилась теперь достоянием широких масс. Несмотря на огромное давление, в стране происходил процесс формирования наций. В результате, когда кризис потряс Советский Союз, то последний нашел выражение прежде всего в межнациональных конфликтах.