Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 7)
До 1905 г. единственным человеком, который имел реальную возможность согласовывать интересы этих могущественных ведомств и координировать их деятельность, был сам император. В течение всего XIX в. императорам в какой-то мере удавалось выполнять столь сложную задачу, но это во многом зависело от их личных качеств. Однако Николай II был слабо подготовлен к выполнению данной роли. Он больше интересовался своими семейными делами, чем государственным управлением, о чем весьма красноречиво свидетельствуют его дневники. Его утомляли многочисленные придворные мероприятия, и он всеми силами старался сократить их количество. В большей степени императора вдохновляла возможность непосредственного общения с огромной массой лояльного и весьма преданного монархии русского народа; он хотел создать своего рода «народную монархию». По природе своей он был человеком мятущимся и постоянно колеблющимся, склонным соглашаться с мнением того из своих советников, с которым он говорил последним. Вместе с тем он иногда проявлял упрямство и настойчивость, особенно в тех случаях, когда уже принимал решение относительно политической линии или персонального назначения на тот или иной пост. Кроме того, у императора не было своего исполнительного органа или специального секретариата, который мог бы помочь ему справиться с лавиной каждое утро обрушивавшихся на него государственных дел. В таких условиях даже самый способный и энергичный монарх не смог бы справиться с таким огромным количеством церемониальных и политических задач. А Николай отнюдь не относился к подобного рода монархам{41}.
В результате выработка правительственной политики неизбежно становилась ареной ожесточенной борьбы между различными центрами силы за влияние на царя через влиятельных министров или придворных. Как говорил Александру III член Государственного Совета А.А. Половцев: «Прежде около трона была родовитая аристократия, которая могла высказать государю правду, если не в официальных служебных делах, то в ежедневных житейских сношениях и на увеселительных сборищах. Теперь аристократия уничтожилась, самая великосветская жизнь почти не существует более. Государь доступен только для подобострастных чиновников, видящих в нем средство для достижения личных себялюбивых целей»{42}.
Ситуация в местных органах власти была в равной степени неудовлетворительной. Ключевой фигурой в губерниях был губернатор, который являлся одновременно и представителем царя, и местным агентом Министерства внутренних дел. Он управлял губернией как своей вотчиной, включая полицию, однако при этом имел право вмешиваться в другие сферы жизни подопечной территории и председательствовал на всех комитетах, которые координировали их деятельность{43}.
Ступенькой ниже находились многочисленные уезды, всеми делами в которых аналогичным образом заправляли местные предводители дворянства. Это был совершенно другой политический тип. Предводитель дворянства отвечал за все происходящее на подопечной территории и одновременно являлся председателем уездного земского собрания. Будучи избранным членами местного дворянского собрания, он не получал за свою работу жалованья, хотя выполнение непосредственных обязанностей требовало от него много сил и времени. В его распоряжении не было и надлежащего административного штата сотрудников, на которых можно было бы переложить часть рутинной работы. Именно поэтому многое зависело от способностей, энергии и сознательности того или иного обладателя этой ответственной должности.
Еще ниже по служебной лестнице находился земский начальник, ответственный за состояние дел в нескольких волостях. Он назначался из числа местного дворянства и пользовался фактически неограниченной властью над крестьянскими общинами на подведомственной ему территории. К примеру, он мог наложить вето на любые их решения, оспорить их персональные назначения и пересмотреть решения их судов. И если он совершенно очевидно превышал свои полномочия, крестьяне практически не имели никакой возможности оспорить его решения. Как отмечал в своих мемуарах один из земских начальников, «Земский начальник в своем участке — все». Таким образом, он был самым низшим и по-своему самым влиятельным звеном в разветвленной системе самодержавной власти{44}.
На уровне губерний и уездов, как мы уже видели, тоже существовали соответствующие выборные органы власти, включая земства. Однако разграничение их функций и их отношения с вышестоящими органами были настолько несовершенными и двусмысленными, что прочная и надежная система ответственности у них так и не выработалась. Прежде всего у земств не было четко ограниченных полномочий. Они не отчитывались перед каким бы то ни было правительственным органом и при этом не имели юридической власти над волостями.
Все эти разнообразные институты выросли в специфических условиях и для выполнения специфических проблем в определенный период времени, но они так никогда и не соединились в единую систему государственной власти. Поэтому любой человек, пытавшийся решить ту или иную проблему, в первую очередь должен был найти нужного чиновника в ведомстве губернатора, министерства или при дворе императора. Только личное покровительство или персональная протекция могли помочь прорваться сквозь хитросплетения многочисленных органов власти. Воспоминания министров и других общественных деятелей того времени полны конкретных примеров возникавших при этом интриг{45}.
Октябрьский манифест внес дополнительную путаницу в эту и без того запутанную систему. Основные законы от 1906 г. именовали императора «самодержец», но при этом опускали прилагательное «неограниченный», что раньше всегда сопутствовало этому титулу. Жителям страны были обещаны гражданские права, и новый представительный орган под названием Государственная дума получил весьма существенные возможности для законотворческой деятельности, включая право вето при принятии неугодных законов, а также возможность контролировать деятельность правительства и всех его высших чиновников.
С другой стороны, император продолжал удерживать в своих руках значительную власть. Он назначал половину членов Государственного Совета — верхней палаты законодательного органа, он по-прежнему назначал членов правительства и имел право распустить Государственную думу и Государственный Совет. Кроме того, он имел право издавать чрезвычайные законы в перерывах между сессиями Думы и Государственного Совета, хотя и должен был представлять их на утверждение вышеуказанных органов после возобновления их работы.
Однако большинство населения все еще жило по чрезвычайным законам 1881 г., которые позволяли властям штрафовать, высылать и даже заключать в тюрьму без суда и следствия. К тому же они давали право приостанавливать или закрывать газеты и журналы, запрещать проведение митингов и демонстраций и вообще всячески нарушать обычное течение политической жизни или осуществление гражданских прав{46}. А после всплеска террора против государственных чиновников, захлестнувшего страну в 1904—1907 гг., вряд ли стоит удив-. ляться, что полицейские начальники, городские головы и губернаторы охотно применяли эти чрезвычайные законы.
Одним словом, мы можем с полным основанием заявить, что Российская империя в этот период была одновременно и конституционной монархией, и полицейским государством. f Иначе говоря, и развитие гражданского общества, и подавление этого самого общества происходили одновременно.
Когда Первая Государственная дума собралась на свое заседание весной 1906 г., стало совершенно очевидно, что ее состав непременно вызовет всевозможные конфликты в будущем. Социалистические партии бойкотировали выборы в Думу, в результате чего конституционные демократы получили значительное число голосов, как, впрочем, и все другие умеренные оппозиционные партии. Кадеты стали главной политической силой в Думе, поддержанной значительным количеством крестьян. Другая же часть крестьянства поддержала беспартийных левых, занявших места отсутствующих социалистов. Кадеты, считая себя связанными своим мандатом, не только выступили за экспроприацию помещичьих земель, но и закрепили это требование в своей законодательной программе. Однако правительство явно не желало решать аграрную проблему именно таким образом, твердо выступив за неприкосновенность частной собственности на землю, — впервые за всю историю Российской империи. Таким образом, путь к компромиссу был отрезан, и Николай II распустил Думу после трех месяцев ее работы.
В то же время он назначил новым премьер-министром Петра Столыпина, который еще на посту саратовского губернатора завоевал репутацию самого решительного и бескомпромиссного борца с революционным движением. Столыпин уже имел проект программы реформ, во многом отличной от предыдущих. Новый премьер-министр предлагал совместить программу развития гражданского общества с программой русификации империи, что раньше всегда проводилось по отдельности.
Суть столыпинской реформы заключалась в том, чтобы, с одной стороны, максимально использовать возможности Государственной думы для всемерного расширения «политической нации» и проведения социальных преобразований, а с другой — предоставить угнетенным ранее нациям и социальным слоям реальную возможность участия в политическом процессе и соответственно взять на себя часть политической ответственности за происходящее. В то же самое время он надеялся преобразовать традиционный Совет министров в более эффективный кабинет с коллективной ответственностью за принятые решения и за координацию деятельности центральных и местных органов власти, вплоть до крестьянских сходов. Они должны были, по его мнению, представлять единую систему власти, всемерно укрепляющую Российское государство. При этом Столыпин полагал, что не только не ослабляет власть царя, но и всемерно расширяет ее социальную базу и административные возможности для дальнейшего развития{47}.