Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 4)
Разрыв привычных социальных связей нашел свое проявление и в других негативных явлениях. Многие мужчины, покинувшие деревню и приехавшие в город, оставили своих жен и детей дома, где те в поте лица добывали хлеб насущный на небольших участках земли. А мужья тем временем ютились по углам или в бараках в окружении себе подобных и легко поддавались многочисленным искушениям, против которых у них не было практически никакой защиты. Манил кабак, где они быстро впитывали культуру ежедневного пьяного застолья в веселой компании, иногда с азартными играми. А на улицах попадались проститутки, предлагавшие не только женскую ласку, но и «награждавшие» венерическими заболеваниями. Таким образом, алкоголизм, преступность и заразные болезни распространялись так быстро, что это стало беспокоить не только власти предержащие, но и оппозиционно настроенную к ним интеллигенцию.
В результате такого болезненного социального надлома в городах стало накапливаться огромной силы политическое напряжение. Подавляющее большинство новых переселенцев, ворвавшихся в города в 1880—1890-е гг. в поисках работы на заводах, фабриках, в портах и магазинах, не находило для себя никаких общественных институтов, где они могли бы выразить свои чаяния, излить душу или просто-напросто ощутить столь важное для них чувство солидарности и осознание себя частью единого целого. Профсоюзы были запрещены, а различные общества и кружки еще не появились. Что же до местных органов власти, то в них заправляли богатые олигархи, которые не давали беднякам права голоса.
Церковь тоже не удовлетворяла их духовные потребности. Часто можно услышать утверждение, что урбанизация неизбежно приводит к утрате населением религиозных чувств. На самом же деле правильнее было бы сказать, что она порождает религиозный кризис. Как показывает изучение подобных явлений в европейских странах, это самая серьезная проблема в эволюции религиозного самосознания народа. В известном смысле недавние переселенцы нуждаются в религии даже больше, чем раньше, так как она могла бы помочь им быстро и не так болезненно приспособиться к новым условиям и совершенно непривычному образу жизни. Тем более что они оказались в городах без семьи, без друзей и без традиционных моральных регуляторов поведения. А в городах религиозная деятельность может быть развита в большей степени, чем в деревне. Здесь могут действовать библейские общества, благотворительные организации, газеты и журналы. И если господствующая церковь не готова оказать такую помощь недавним сельским жителям и не проявляет активности в этом деле, то новые горожане могут легко уклониться в сторону какой-либо сектантской деятельности или откровенного атеизма. Статистика Санкт-Петербурга начала XX в. показывает, что эта тенденция была налицо и в России{21}.
Как бы то ни было, начало XX в. знаменовалось заметным ростом антисоциального поведения не только в крупных городах, но и в небольших поселках и деревнях, которые, как мы уже видели, все в большей степени испытывали влияние города и городских моделей поведения. Эта тенденция была подробным образом описана в прессе под общим названием «хулиганство». Это слово подразумевало весьма широкий спектр поступков от оскорблений и нецензурной брани до таких посягательств на жизнь и собственность граждан, как например, поножовщина и грабежи{22}.
На самом деле статистика хулиганских поступков не так уж бесспорна и может означать только то, что благовоспитанное общество более чутко реагировало на грубые нравы, которые существовали всегда. Однако бесспорно, что теперь подобное поведение шокировало общество сильнее, чем прежде. Недавно появившийся и оттого непрочный еще средний городской класс России чувствовал себя в большей опасности, чем аналогичные классы в старых, давно устоявшихся цивилизациях{23}.
В сфере фабрично-заводских отношений подобный тип поведения был еще более заметным, поскольку в этой области так и не сформировались легальные каналы выражения общественного протеста или недовольства. Многие рабочие обычно пассивно воспринимали свое унизительное положение, но иногда они теряли терпение, выходили да себя и были способны на самые разнообразные проявления злобы и агрессивности по отношению к мастерам, чиновникам или полиции, посягая зачастую даже на собственность своих работодателей{24}.
Поскольку у рабочих не было никаких легальных форм самоорганизации, различия между ними в возрасте, навыках, образовании, профессионализме, а также этническом происхождении и вероисповедании играли менее существенную роль, чем можно было бы предположить в многонациональной империи. Старые и молодые, образованные и неграмотные, опытные и неопытные, русские, украинцы или латыши — все они испытывали одинаковые лишения, подвергались одинаковой эксплуатации и часто выражали солидарность доступными им методами, стремясь облегчить чувство неприкаянности. В случае конфликта они быстро объединялись и полностью подчинялись стихии толпы, разрушавшей все перегородки, обыкновенно разделявшие профессиональные сообщества внутри больших производственных коллективов{25}.
Власти не могли не осознавать той опасности, которая вытекала из подобной ситуации, и той угрозы, которая могла исходить от социалистической пропаганды в такой социальной среде. Осознавал это и самый умелый и решительный контрреволюционер империи Сергей Зубатов. Более того, он был полон решимости не допустить революционного взрыва. С этой целью в 1901 г. он создал находящийся под контролем полиции профсоюз, который, по его замыслу, должен был отвлечь рабочих от активного участия в социал-демократическом движении и вообще от какой бы то ни было политической деятельности. Он хотел направить всю энергию рабочих на чисто экономические цели, но это оказалось невозможным: экономическое развитие в империи было неразрывно связано с политической системой. Именно поэтому члены созданного им профсоюза приняли активное участие в общей забастовке в Одессе в июле 1903 г. Противники Зубатова не преминули воспользоваться этим фактом и обвинили его в поощрении беспорядков, в результате чего профсоюз был закрыт.
Однако дело Зубатова продолжил мало кому известный за пределами рабочих окраин Петербурга священник Григорий Гапон. Отец Григорий был отнюдь не инакомыслящим, так как его профсоюз заводских и фабричных рабочих получал регулярную помощь и поддержку епархии, однако он был явно нетипичным представителем духовного сословия в том смысле, что совершенно, искренне хотел помочь рабочим и решить хотя бы самые наболевшие проблемы их жизни. Его манера обращения к рабочим была откровенно патриотической: он хотел «построить такое гнездо среди фабрично-заводских рабочих, в котором преобладал бы дух истинной Руси». С этой целью он предлагал создавать организации взаимопомощи, призывал воздерживаться от пьянства и заниматься самообразованием, постоянно повышать свой культурный уровень. Он создавал чайные, клубы по интересам, фонды взаимопомощи, организовывал лекции по проблемам экономического развития и социальных отношений{26}.
Созданное им движение напоминало общество «ревнителей благочестия», чем, собственно говоря, и привлекло к себе столь большое количество последователей. Им импонировали его неприкрытый патриотизм и обращение к религиозным ценностям. Люди видели в этом единственно доступный им способ выразить свое недовольство и облегчить душу. Гапон с сочувствием относился к подобным умонастроениям и вскоре понял, что его движение, кроме экономического, должно получить также и морально-политическое измерение. Он воспринял совет Союза освобождения (о нем чуть ниже), а также некоторых социал-демократов и с их помощью составил петицию к правительству, которая объединяла в себе элементы либерального и социалистического толка. Указывая на «капиталистическую эксплуатацию» и «бюрократический произвол» как на главные несчастья рабочего класса, этот документ призывал власти установить восьмичасовой рабочий день, признать право рабочих на забастовку и на получение достойной заработной платы. Кроме того, петиция предусматривала созыв Учредительного собрания, предоставление гражданских свобод и учреждение законопослушного правительства, ответственного перед народными представителями. Учитывая тесные связи, которые многие рабочие сохранили с деревней, петиция также затрагивала самый больной вопрос крестьянской жизни — отмену выкупных платежей и передачу земли в руки тех, кто ее обрабатывает{27}.
Падение Порт-Артура в декабре 1904 г. и начало мощной забастовки рабочих Путиловского завода в Петербурге создали такое настроение ожидания скорых перемен, что Гапон решил: его рабочие должны представить свою петицию публично. Благоприятный повод для этого сулило намеченное на январь мирное шествие по улицам столицы, в ходе которого представители рабочих могли бы вручить властям этот документ, а заодно продемонстрировать лояльное отношение народа к царю. На собрании рабочих эта идея вызвала бурю восторга и была принята единогласно. Многие свидетели этого события отмечают даже, что среди присутствующих царило «почти религиозное, мистическое чувство экстаза». А когда на Васильевском острове один из руководителей движения спросил: «А что мы будем делать, товарищи, если царь не примет нас и не захочет читать нашу петицию?» — все хором ответили: «Значит, у нас нет больше царя!»{28}