Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 3)
Плеханов был уверен в том, что только его версия марксизма имеет право называться «научным социализмом», а всех остальных революционеров прежней эпохи, то есть до 1881 г., он пренебрежительно называл «народниками» или «поклонниками народа». Это слово все еще используется для названия всех российских революционеров-немарксистов. Взгляды Плеханова вызвали в 1890-е гг. оживленную дискуссию между народниками, которые продолжали отстаивать точку зрения, что у России свой, особый путь социального развития, и марксистами, которые свято верили, что Россия пойдет по пути развития других европейских стран, хотя и с некоторым отставанием, вызванным преимущественно ее общей отсталостью и добуржуазными пережитками{15}.
Идеи Плеханова импонировали тем, кто хотел отличаться от прочих «научным» мировоззрением, а также тем, кто хотел видеть себя активным участником мировых событий и тем самым избежать болезненного ощущения замкнутости, вызванного обособленностью России и ее самобытностью. Однако против доктрины имелись и весьма серьезные возражения. Если Россия должна ждать созревания многочисленного, хорошо организованного пролетариата, то революцию придется отложить по меньшей мере на несколько десятилетий. Истинные же революционеры тем временем должны
Кроме того, существовали и другие дилеммы. Россия очень сильно отличалась от Германии, где уже действовала мощная и сильная социал-демократическая (то есть марксистская) партия. На Втором съезде Российской социал-демократической рабочей партии, который состоялся в Брюсселе и Лондоне в 1903 г., произошел раскол по вопросу о характере партийной организации{16}. Юлий Мартов, поддержанный Плехановым, предложил, что членом партии может стать любой человек, «поддерживающий партию материальными средствами и оказывающий ей регулярное личное содействие под руководством одной из ее организаций», тогда как его противник Владимир Ленин выдвинул более требовательную формулировку: «поддерживающий партию как материальными средствами, так и личным участием в одной из партийных организаций».
При доброй воле эти разные трактовки можно было бы как-нибудь согласовать. Дело в том, однако, что Мартов и Ленин придерживались совершенно различных точек зрения по вопросу о природе партии и ее функционировании. Мартов стремился к созданию массовой рабочей партии, а Ленин хотел создать тайную организацию активистов, которые могли бы все свое время уделять партийной работе. Ленин проиграл при голосовании, но поскольку члены еврейского Бунда, которые всегда находились к нему в оппозиции, покинули съезд под другим предлогом, он получил возможность заявить после съезда, что получил большинство голосов{17}.
С тех пор эта фракция партии стала называть себя большевиками, то есть получившими большинство голосов при решении этого вопроса, в то время как оппоненты Ленина называли себя меньшевиками.
Откровенно говоря, в России тех лет только ленинская концепция имела хоть какие-то шансы на реализацию. Меньшевики возлагали все надежды на создание «буржуазного» парламентского государства, в котором господство закона позволило бы партии рабочего класса действовать в качестве легальной оппозиции правящему режиму и тем самым готовить себя к окончательному взятию власти в свои руки. Именно так развернулись события в Германии в первом десятилетии XX в. Но Россия была совсем другой страной. Даже во время революции 1905—1906 гг., когда на какое-то время могло показаться, что Мартов прав, обстановка была настолько бурной и непредсказуемой, что образовалось совсем мало устойчивых рабочих организаций.
Ленин же, напротив, считал создание в России правового государства маловероятным и не желал терпеливо ожидать предлагаемого меньшевиками созревания рабочего класса. И хотя он не излагал открыто свои взгляды вплоть до 1917 г., уже раньше было очевидно, что он всеми силами старается ускорить революционный процесс, сокращая так называемый буржуазный период истории и приближая тем самым перспективу построения социализма. Всячески помогал ему прояснить эти взгляды Лев Троцкий, ближайший соратник Ленина в первые послереволюционные годы.
После революции 1905—1907 гг. Ленин пришел к выводу, что можно слить две революции в одно русло, поскольку в России крестьяне, разочаровавшиеся в земельной реформе, так и не стали поборниками частной собственности и не растратили свой революционный потенциал. В этом отношении Ленин напоминает тех людей, которых Плеханов определял как народников. Если воспринимать народничество и марксизм как две разные политические традиции, то большевизм стал их своеобразным синтезом. Как марксисты большевики были интернационалистами по своему мировоззрению и старались привнести в рабочий класс идеи революции, но как народники они всецело принимали руководство своей партией со стороны небольшой группы интеллектуалов. Кроме того, они искренне считали крестьян революционной силой (после 1905 г.) и с помощью мобилизации этого класса пытались перескочить через этап «буржуазного» развития экономики и перейти непосредственно к социализму{18}.
Вообще к большевизму следует относиться как к своеобразной форме социализма, единственно возможной в России того времени, поскольку создать массовую партию рабочего класса было практически невозможно, крестьяне были недо-. вольны существующим строем, а гражданское общество только нарождалось и было еще очень слабым.
Можно также считать народничество этнической формой российского социализма, в то время как марксизм был социализмом имперским или европейским. Позже мы увидим, что, пытаясь соединить эти два представления о социализме в 1917 г., большевики создадут непрочное сочетание пролетарского интернационализма и российского национализма, ярко окрашенное в тона тысячелетних чаяний народа.
Социальные перемены и проблемы городов
В совокупности все политические реформы и экономические перемены глубоко повлияли на социальные отношения в Российской империи. Все общество стало медленно двигаться от патриархальной структуры с ее родовыми пережитками, сословиями, государственной службой и традиционной крестьянской культурой, где церковь играла первостепенную роль, к более современной модели, основанной на нуклеарной семье, мобильных социальных классах, экономической эффективности и урбанизированной коммерческой культуре, в которой церковь находилась уже на периферии.
Как и во всех европейских странах, происходило разделение между семьей и трудовой деятельностью. Дом перестал быть оплотом экономического производства, постепенно превращаясь в средоточие личной жизни и отдыха людей после тяжелого рабочего дня. Таким образом, в стране стала формироваться частная жизнь — понятие, которое еще не нашло своего места в русском языке. Развлечения становились менее общинными и более коммерческими. Даже традиционные народные гулянья были перенесены из сельской глубинки в городские парки и скверы и сопровождались оживленной торговлей, представлениями кукольных театров и прочими зрелищами.
Городские жители со средним достатком часто ходили в театры, на концерты, цирковые представления, а в начале XX в. и в кинематограф. Газеты, как мы уже видели, тоже постепенно обретали массового читателя, а популярные романы не залеживались на полках книжных магазинов. Причем во многих представлениях, песнях и романах встречался образ неунывающих и храбрых русских солдат, отстаивающих интересы империи на ее далеких и загадочных окраинах. Но иногда в них встречались идеи, которые не одобряли ни представители правящего режима, ни нонконформистская русская интеллигенция. Помимо любовных похождений или преступных деяний, в таких произведениях нередко изображался мир роскоши и благополучия, причем в такой манящей и захватывающей форме, что многие зрители готовы были принять его в качестве образца для подражания. И это неизбежно нашло свое проявление в моде на одежду, питание, мебель и внутреннее убранство городских квартир и домов{19}.
В больших городах традиционные переносные русские лавки и лотки постепенно заменялись постоянно действующими специализированными магазинами, хотя, конечно, лишь немногие из них могли сравниться по разнообразию товаров с такими гигантами, как Елисеевский гастроном на Невском проспекте в Санкт-Петербурге или магазин торгового дома «Мюр и Мери-лиз» на Петровке в Москве. Перед сверкающими витринами таких магазинов обычно собирались толпы людей, которые не могли позволить себе подобной роскоши, но зато охотно рассуждали о достоинствах того или иного товара.
Универмаги стали настоящей школой воспитания вкуса и моды, и в этом им во многом помогали всевозможные рекламные объявления в газетах и журналах, особенно женских. Так, одежда перестала быть показателем социального происхождения, а стала скорее свидетельством новых веяний и устремлений, которые так увлекали публику, воспитанную на последней моде и новейших потребительских стандартах. Женщины, к примеру, не жалея сил и времени, старались приобрести плащ свободного покроя, а мужчины с удовольствием носили соломенные шляпы и модные туфли. И в том и в другом случае это символизировало полный разрыв с традиционной сельской культурой и переход к городскому образу жизни{20}.