Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 37)
Для самого же Сталина такие товарищи, занятые строительством своего собственного феодального владения в рамках государства, по существу, становились врагами. В борьбе с ними он решился на ожесточенную войну против оппонентов, искореняя всяческое своеволие внутри партии. В апреле 1933 г. новой партийной комиссии во главе с Яном Рудзута-ком было дано задание организовать вместе с органами ГПУ «обмен партийных билетов», то есть фактически начать тщательно продуманный процесс чистки партийных рядов. В соответствии с этим указанием каждый член партии должен сначала сдать свой партийный билет, потом отчитаться о своей работе перед партийными органами и доказать свою преданность делу партии. Только при таких условиях он мог рассчитывать на получение нового билета{231}.
Однако именно здесь внутреннее стремление к единодушию вступило в противоречие с самой природой правящего класса, созданного партией. Местные партийные руководители были меньше всего заинтересованы в тонкостях идеологии и, что вполне естественно, стали использовать «чистки» в целях усиления своего патронажа, проталкивая наверх собственных протеже и избавляясь от оппонентов. В результате Сталин постепенно стал подозревать, что многие бывшие «уклонисты» все еще оставались в своих гнездах. Поэтому он решил продолжить процесс чистки партийных рядов, но на сей раз минуя партийные каналы и привлекая к этому делу службу безопасности. В 1933—1934 гг. он объединил ГПУ с НКВД и возложил на новое ведомство ответственность за трудовые лагеря, охрану границ, внутреннюю безопасность и регулярные части милиции. Таким образом, все силы внутреннего порядка сосредоточились в одних руках и могли быть использованы в интересах укрепления режима. Тогда же было создано Особое совещание, обладавшее правом внесудебного преследования и вынесения приговоров до пяти лет заключения. Одновременно была образована Специальная военная коллегия Верховного суда, которая должна была рассматривать дела о шпионаже, контрреволюционной деятельности и других особо тяжких преступлениях{232}.
Вскоре после этого, 1 декабря 1934 г., произошло весьма драматическое событие, потрясшее всю страну. В Ленинграде молодым членом партии Леонидом Николаевым был убит Сергей Киров. Николаев имел личные основания ненавидеть Кирова, но вскоре прошел слух, что это убийство организовано самим Сталиным. Никто и никогда не доказал, что он имел какое-либо отношение к этому делу, однако косвенные улики не могут не наводить на мысль, что Николаев, который хотя и не был связан с органами НКВД, имел свободный доступ к Кирову и рассматривался ими как потенциальный убийца Кирова{233}.
У Сталина были более чем серьезные мотивы для устранения Кирова. Его убийство ликвидировало главного и самого опасного соперника, по крайней мере в институциональном смысле. Киров пользовался в Ленинграде огромным авторитетом и имел там большое количество сторонников, а Ленинград уже раньше оказался оплотом оппозиции. Кроме того, это убийство могло стать благовидным предлогом для принятия чрезвычайных мер к усилению внутренней безопасности страны. Теперь в унифицированной риторике обвинение в «уклонизме» стало почти что синонимом «терроризма». Сталин немедленно издал директиву, что во всех случаях, когда речь идет о подозрении в «терроризме», расследование и осуждение должны проводиться с предельной быстротой, причем дело может быть заслушано в отсутствие обвиняемого, и при этом не допускалось никаких апелляций со стороны осужденного, даже если речь шла о смертном приговоре.
В течение 1935 г. органы НКВД арестовали всех, кто когда-нибудь был причастен к так называемой левой оппозиции, и вынудили их к признанию вины перед партией и участия в широком заговоре, организованном и направляемом из-за рубежа Троцким. Именно Троцкий, по официальной версии, организовал и осуществил убийство Кирова, а также замышлял то же самое в отношении Сталина и других руководителей Коммунистической партии. Конечной целью «заговорщиков» было свержение советского строя и восстановление капитализма. В ходе расследования все обвиняемые должны были не только признать свою вину, но и разоблачить других участников заговора.
Результатом этого разоблачительного безумия стали три грандиозных показательных процесса, проведенных в Москве в течение 1936—1938 гг. На первом из них в августе 1936 г. Зиновьев, Каменев и другие признались в том, что были членами «троцкистско-зиновьевского центра», который организовал убийство Кирова в качестве первого шага на пути к ликвидации всего партийного руководства. Все они были приговорены к высшей мере наказания и казнены, вероятно, безо всяких проволочек. Их признание бросило тень на Томского, который вскоре покончил с собой, а также на Рыкова и Бухарина. Государственный обвинитель Андрей Вышинский объявил на первом процессе, что по поводу всех подозреваемых будут проведены соответствующие расследования.
На втором процессе, который проходил в феврале 1937 г., Карл Радек и Григорий Пятаков, два ближайших ленинских соратника, признали себя виновными в организации террористических групп и подрывных акций против Советской власти, а также в том, что они организовали акции саботажа на советских промышленных объектах. Пятаков был приговорен к смертной казни, а Радек к десяти годам тюремного заключения; несколько лет спустя он умер в трудовом лагере.
И наконец, в марте 1938 г. Бухарин, Рыков, Николай Крестинский и Генрих Ягода (который сам раньше возглавлял органы НКВД) признались в том, что состояли в «правотроцкистском блоке», который всячески подрывал боеспособность советских Вооруженных сил и вместе с иностранными разведслужбами готовил нападение на СССР с целью его расчленения. Все обвиняемые по этому делу были приговорены к смертной казни, а Вышинский закончил свое обвинительное заключение следующими словами: «Мы, наш народ будем по-прежнему шагать по очищенной от последней нечисти и мерзости прошлого дороге, во главе с нашим любимым вождем и учителем — великим Сталиным — вперед и вперед, к коммунизму» (Судебный отчет по делу антисоветского правотроцкистского блока, 2—13 марта 1938 г. — М., 1938. — С. 346).
Это было примитивное и во многом манихейское[1] повествование о революции и советской эре, превращенное в театрализованное судебное зрелище, где все спектакли проходили по одному и тому же драматическому сценарию, написанному для полуграмотных представителей новой политической элиты и их последователей. Все судебные речи и признания обвиняемых воспроизводились в центральной и местной печати, а на заводах и фабриках проводились многочисленные митинги, на которых простые рабочие единодушно требовали смертной казни для всех обвиняемых. Иностранные наблюдатели никак не могли понять, что происходит и как ко всему этому следует относиться. Все обвинения звучали абсурдно и немыслимо, однако трудно было поверить, что за ними ровным счетом ничего не стоит. Почему же тогда все делают такие страшные признания и почему НКВД принуждает их к этому? В конце концов правящий советский режим всегда мог без особого труда просто убить всех своих противников.
Для Сталина же этого было мало. Он хотел избавиться от оппонентов и уничтожить их не только физически, но и морально. Он не хотел, чтобы, например, Зиновьев или Бухарин остались в памяти народа в качестве борцов за идеалы социализма, святых мучеников за идеи добра и справедливости, чье дело могут продолжить будущие поколения оппозиционеров. Он также хотел придать этим процессам характер законности, что, по его мнению, должно было способствовать созданию нового стабильного и цивилизованного общества, а не какого-то террористического режима. К тому же все признания обвиняемых должны были служить материалом для прокурора, поскольку никаких других более или менее серьезных доказательств вины обвиняемых не было.
То же самое повторялось тысячи раз во всех регионах страны и на всех уровнях. Обвинения приводили к арестам и к дальнейшим обвинениям до тех пор, пока большая часть населения не была поражена страхом. Многие готовили сумки с вещами на тот случай, если ночью к ним постучат, разлучат с семьей и уведут навсегда в обитель бессмысленного страдания и горя. Большая часть арестов не сопровождалась открытыми процессами, так как управлять ими было сложно и отнимало слишком много времени. Сообщения о массовых арестах не появлялись даже в местных газетах, однако все процессы проходили по строго определенной процедуре, тщательно фиксировались в протоколах и в большинстве случаев были основаны на признательных показаниях обвиняемых.
Почему же люди, которые верой и правдой служили партии в течение многих лет, так неожиданно признавались в ужасных и невероятных преступлениях? Для жертв из высших эшелонов власти это был финальный этап на том сложном пути, который проложил еще Каменев, когда отказался создать оппозицию властям. Партия навсегда отреклась от компромиссов с оппонентами и перешла к тактике поголовного уничтожения всех врагов, к которым она причисляла инакомыслящих, несогласных, сомневающихся, а в конце концов даже тех, кто не заявлял громогласно о своей лояльности режиму. Обвиняемые сами когда-то вели себя точно так же и теперь не могли рассчитывать на другое к себе отношение. Они посвятили партии свою жизнь и, вероятно, даже на суде все еще верили в окончательную победу того строя, которому отдали все силы. В любом случае у таких людей не было альтернативных моральных или религиозных убеждений, которые они могли бы противопоставить давлению следователей и судей. Как сказал Бухарин во время суда: «...когда спрашиваешь себя: во имя чего ты умрешь? И тогда представляется вдруг с поразительной ясностью абсолютно черная пустота». Впрочем, и смысла жить тоже никакого не было, если человек оказывался «изолирован от всех остальных в качестве врага народа»{234}.