Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 33)
Такие апокалиптические настроения усиливались еще и тем, что коллективизация часто сопровождалась закрытием церквей и арестом приходских священников. В феврале 1930 г. агенты ГПУ докладывали, что в населенных пунктах Центрально-Черноземного района широко распространились слухи о том, что «все колхозники будут отмечены печатью дьявола, а их жены перейдут в общественное пользование... все церкви будут закрыты, а колокола переплавлены на артиллерийские снаряды для будущей войны»{201}.
Большинство комсомольцев были воинствующими атеистами, и в некоторых деревнях они сознательно нагнетали атмосферу антирелигиозного карнавала. Все начиналось с того, что они взбирались на колокольни и сбрасывали оттуда колокола, после чего отправляли их в города на переплавку «ради выполнения первого пятилетнего плана». Потом они принимались измываться над священниками, отнимали у них церковное облачение и торжественно маршировали в нем по селу или даже наряжали в него лошадей, ходили по улице с иконами в руках, после чего бросали их в кучу на базарной площади и поджигали. Причем иконы они отнимали у крестьян насильно, врываясь в их дома. Иногда им оказывали сопротивление. Так, например, в одной деревне в Брянской области крестьяне напали на активистов, которые пытались снять церковный колокол, когда же туда для разбирательства прибыла официальная комиссия, они и ее прогнали, угрожая вилами и косами. А в феврале 1930 г. в Астраханской области несколько сот пьяных крестьян, вооруженных вилами, топорами и дубинами, услышав колокольный звон, сбежались к сельскому Совету и окружили его в тот момент, когда там проходило заседание местных активистов, обсуждавших проблему борьбы с кулачеством. В результате шесть коммунистов, которые вышли к ним из здания сельсовета, были убиты или ранены{202}.
Самым чувствительным моментом для многих крестьян была коллективизация домашнего скота. В таких случаях инициативу по оказанию сопротивления часто брали на себя женщины. Предполагая, что их, вероятно, не арестуют, они поднимали крик, звонили в колокола, собирали других женщин и вместе преграждали путь активистам, когда те пытались увести их коров. А если не успевали этого сделать, то потом часто собирались перед колхозным загоном и силой возвращали свое добро{203}.
В Казахстане кампания по проведению коллективизации оказалась наиболее разрушительной, сочетаясь повсеместно с не менее жестокой кампанией по насильственной ликвидации кочевого образа жизни и переходу к земледелию на огромных и потенциально плодородных землях. Большинство казахов относилось к земледелию как к совершенно чуждому и недостойному занятию, и вскоре после начала этой кампании многие из них оставили свои пастбища и перекочевали в Китай или в те отдаленные горные республики СССР, где еще сохранялись остатки кочевого скотоводства. Те же казахи, которые все-таки решились перейти к новому образу жизни, вскоре обнаружили, что семена плохие, орудий труда нет, да и земля для возделывания совершенно не подготовлена. Во многих районах нужно было создавать сложную систему ирригации и удобрять землю, чтобы она могла приносить урожай.
Результаты такой коллективизации были катастрофическими. Резко сократилось количество населения. Если в 1929 г. в этой республике было 1 223 000 хозяйств, то к 1938 г. их число уменьшилось до 565 000. При этом погибло, вероятно, около полутора миллионов человек. Количество крупного рогатого скота уменьшилось с 7,4 миллиона в 1929 г. до 1,6 миллиона в 1933 г., а количество овец — с 22 миллионов до 1,7 миллиона. Потери эти были настолько значительны, что полностью восстановить прежнее поголовье скота Казахстану удалось только в 1960-е гг.{204}.
На Северном Кавказе, где кочевое скотоводство было привычным делом, раскулачивание сразу же спровоцировало ожесточенную реакцию собственников. Особенно когда дело дошло до коллективизации лошадей, которые издавна являлись символом мужественности горцев, их хозяйственной состоятельности и непременным атрибутом воина. Сразу же вспыхнули восстания в Чечне, Ингушетии, Дагестане, Осетии, Кабарде, Балкарии и Карачае. Седерокавказский военный округ выслал туда большую группу войск, состоявшую из четырех пехотных и трех артиллерийских дивизий, однако тогда им так и не удалось восстановить порядок. В отдельных районах власти сумели договориться о перемирии, пообещав горцам, что их лошади не будут национализированы, но во многих районах Северного Кавказа партизаны контролировали высокогорные земли до конца 1930-х гг. Согласно далеко не полным данным, около 2700 восставших погибли в этом регионе во время отчаянного сопротивления коллективизации{205}.
Напуганное невообразимым хаосом, воцарившимся в деревне, руководство партии решило направить туда большое количество партийных кадров, которые могли бы заставить работать всю эту сложную систему. В ноябре 1929 г. по всей стране был объявлен призыв 25 тысяч наиболее сознательных рабочих и служащих для отправки в деревню. Этот призыв подчеркивал усиление классовой борьбы в деревне, направленной прежде всего против кулачества, и модернизацию сельскохозяйственного производства, чтобы в будущем обеспечить население страны продовольствием.
Призыв нашел широкий отклик: в течение нескольких недель более 70 тысяч рабочих подали заявки на участие в этой кампании, а к ранней весне 1930 г. из этого числа было отобрано около 27 тысяч человек, которые прошли краткосрочные курсы подготовки и были немедленно отправлены в сельские районы{206}.
Один из них, Лев Копелев, так вспоминал о тех идеалах, которые вдохновляли его тогда: «Сталин сказал: борьба за хлеб — борьба за социализм. Я был убежден, что мы — бойцы невидимого фронта, воюем против кулацкого саботажа за хлеб, который необходим для страны, для пятилетки. Прежде всего — за хлеб, но еще и за души тех крестьян, которые закоснели в несознательности, в невежестве, поддаются вражеской агитации, не понимают великой правды коммунизма...»{207}.
Большинство активных участников этой кампании были опытными и квалифицированными рабочими, членами партии или комсомола, а некоторые не без гордости вспоминали ужасы Гражданской войны и массовых реквизиций зерна. На этот раз они были полны решимости во что бы то ни стало победить на «хлебном фронте» и тем самым обеспечить победу социализма в сельской местности. На заводах и фабриках их провожали цветами и под звуки духовых оркестров, но на местах встречали без особого энтузиазма. Они прибыли в деревню в конце зимы 1930 г., в самый разгар хаоса и неразберихи. Местное руководство встречало их довольно равнодушно, а иногда и с нескрываемой враждебностью. Многие двадцатипятитысячники неожиданно обнаружили, что жить им практически негде, да и продовольственных карточек для них зачастую не находилось. Порой приходилось выслушивать ехидные замечания, что они, мол, могут сами доить коров и чистить конюшни. И только постепенно, спустя какое-то время и во многом благодаря решительному вмешательству партийных органов, самые находчивые смогли основательно осесть на новом месте.
Надо сказать, что у местного руководства были весьма серьезные основания испытывать подозрительность к посланцам из города, так как некоторые из них должны были вытеснить или заменить их самих. Многие двадцатипятитысячники заняли руководящие места в сельских Советах, стали председателями колхозов, пробились в районную администрацию или заняли ответственные посты в государственных органах, занимавшихся созданием колхозов (колхозцентрах). Кроме того, они должны были активно проводить исходившую из центра более умеренную политику коллективизации, исправляя те опустошительные перегибы, которым подверглась деревня зимой 1929—1930 гг. Другими словами, они должны были навести порядок в деревне, обеспечить нормальное проведение посевной кампании, превратить «бумажные» колхозы в настоящие и приучить колхозных крестьян к новому и во многом непривычному для них режиму работы. Люди привыкли работать на своей земле, сами определять себе распорядок дня, начиная и заканчивая работу тогда, когда считали нужным. Теперь же им приходилось делать все по свистку, по команде начальника и, собрав инвентарь, отправляться на поле целыми бригадами, а не поодиночке. Крестьяне, которые привыкли к непринужденным словопрениям сельского схода и его принципам взаимопонимания, пришли в недоумение от формальных методов принятия решений на колхозных собраниях и риторических речей нового руководства{208}.
Хаос коллективизации значительно усугубился засушливым летом 1931 г., что привело к крайне низкому урожаю зерновых. На следующий год, как только из сельских регионов стала поступать информация о неблагополучной положении дел с заготовками зерновых, Сталин выступил против предложений о прекращении экспорта зерна, ссылаясь на то, что прекращение поставок зерна за границу может подорвать кредитоспособность Советского Союза. Вместо этого он приказал разослать инструкции о более бережном отношении к собранному урожаю и об увеличении продовольственных поставок. В селах, не выполнивших эти поставки, закрывали кооперативные магазины и прекращали розничную торговлю. Индивидуальные производители, которых уличили в сокрытии зерна, а также нерадивые председатели колхозов, ответственные за плохую работу своих хозяйств, подвергались самому суровому наказанию, включая аресты, осуждение на срок от пяти до десяти лет лагерных работ, высылку в отдаленные районы страны или даже расстрел за особо тяжкие преступления. Закон от 7 августа 1932 г. позволял приговаривать к высшей мере наказания любого человека, который воровал «коллективную или кооперативную собственность». Это чем-то напоминало жестокие законы Англии XVIII в., когда людей вешали за воровство овец. Для строгого выполнения этого закона и соответствующих инструкций в наиболее важные сельскохозяйственные районы посылались специальные представители правительства, наделенные особыми полномочиями. Когда Р. Терехов, секретарь харьковской парторганизации, предупредил, что Украина находится на грани голода, Сталин ответил, что тот «сочиняет сказки», и с циничным юмором посоветовал ему вступить в Союз писателей{209}.