Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 25)
В то же время быстро набирал силу процесс десакрализации российской монархии. Влияние царя на народ во многом опиралось на военную мощь и определялось его военными победами и героическими сражениями. Однако сокрушительные поражения в годы Крымской и Русско-японской войн заметно подорвали его репутацию защитника народа. А поражения на начальном этапе Первой мировой войны окончательно разрушили веру в способность империи отстаивать свои интересы на полях сражений. Кроме того, моральная основа монархии была значительно подорвана «кровавым воскресеньем» и коррумпированностью действий Распутина.
Неизбежным следствием всех этих изменений стало то, что во время революционного кризиса 1917 г., когда монархия была разрушена, крестьянско-солдатская идентификация с понятием «Россия» была ослаблена, а на ее месте появилось ощущение коллективной ответственности общины за жизнь родных и близких при безусловном отвержении всей европеизированной культуры российской аристократии, а заодно с ней и всей чуждой для них культуры городской интеллигенции. Отсюда берет начало исключительная жестокость и разрушительность революции, которая быстро перешла в фазу психопатологии и откровенной преступности. И тем не менее крестьяне постепенно восстанавливали законные формы общинной жизни и распределяли землю в соответствии со своим пониманием социальной справедливости.
Только большевики оказались способны восстановить контроль над элементарной жестокостью народной революции, да и то лишь с помощью таких же жестоких авторитарных и диктаторских методов. Но они сделали и кое-что еще: закрепили в сознании людей примитивные уравнительские принципы крестьян и рабочих и окрасили их в цвета тысячелетнего царства, которое должно явиться в результате «мировой революции» и «пролетарского интернационализма». И снова между крестьянской общиной и мечтами о международном братстве и солидарности не было больше ни «нации», ни «гражданского общества», ни каких-либо других ценностей, которые могли бы укрепить ответственность людей за свою судьбу. Таким парадоксальным и хрупким было основание нового послереволюционного общества{147}.
11. Социальные преобразования и террор
Советский Союз как многонациональное государство
Если отвлечься от текста Советской Конституции 1923 г. и поразмыслить над другими реалиями, повлиявшими на образование нового государства, впечатление о русской гегемонии в этом государстве станет просто поразительным. Российская Республика (РСФСР) занимала 90 процентов территории и охватывала 72 процента населения СССР. Коммунистическая партия стала еще более централизованной, чем прежде, и в 1927 г. 65 процентов ее численности составляли русские{148}. Кроме того, все союзные институты власти, такие, например, как Красная Армия, Чрезвычайная комиссия, ВСНХ и Госплан (государственные плановые органы), были расположены в Москве и полностью контролировались Коммунистической партией. Казалось бы, необходимы чрезвычайно надежные гарантии, чтобы удержать Россию от господства над Союзом в таких условиях, но их не было и в помине. Ленина вполне удовлетворяла форма Советской Конституции, но ее содержание скорее отвечало пожеланиям Сталина.
Однако, сколь это ни парадоксально, положение русских как ведущего этноса в сложившейся ситуации было далеко не удовлетворительным. Единственная из всех союзных республик, Россия не имела собственной столицы и республикан-ской Коммунистической партии. Для примера можно привести любопытное сопоставление одного из исследователей, который сравнивал положение дел в СССР с коммунальной квартирой, где каждая республика имела свою отдельную комнату и только русские ютились в коридоре, на кухне, в ванной и других местах общего пользования. Они управляли всем жилищем и всем мешали, но своего места в нем не имели{149}. Даже в большей степени, чем прежде, статус России как национального государства был размыт в многочисленных имперских институтах власти, а старые противоречия между национальными и интернациональными задачами серьезно обострились.
Чтобы добиться еще большей политической лояльности от местного населения, правящий режим взял на вооружение тактику «коренизации», в соответствии с которой национальными республиками должны править национальные кадры, естественно, обученные и подготовленные в Москве. Они должны были говорить от имени коренных народов и представлять их интересы в Наркомнаце и Коммунистической партии. С этой целью в 1920-е гг. власти всячески поощряли вступление в Коммунистическую партию нерусских. На Украине, к примеру, доля украинцев в партии увеличилась за период 1922—1932 гг. с 24 до 59 процентов, а в Белоруссии за тот же период — с 21 процента до 60{150}. Таким образом, советские власти активно снабжали нерусские народы страны, причем даже самые отсталые, кадрами для будущего национального строительства и создавали для них своеобразную конструкцию, из которой в будущем могло бы получиться полноценное национальное государство. И все это на бескрайних просторах бывшей Российской империи.
Такая тенденция углублялась еще и социально-экономической политикой правящего режима. Широкомасштабная урбанизация и индустриализация 1930-х гг. пришлось на тот период, когда начальное образование на местных языках существовало уже более десяти лет, а это означало, что в массе людей, которые хлынули в города, было немало тех, кто получил образование на родном языке и неплохо знал свою национальную культуру. Так, например, украинцы, переезжавшие в 1930—1950-е гг. из сельской местности в Харьков, Донецк и Днепропетровск, как правило, не ассимилировались с доминирующей русскоязычной культурой. Скорее они стремились украинизировать эти города, в результате чего украинская нация впервые за всю свою историю получила достаточно прочную городскую основу. Подобным же образом складывалась ситуация и в Тбилиси, городе, где традиционно преобладало русское и армянское население. Он впервые стал преимущественно грузинским городом, а Баку — по-настоящему азербайджанским{151}.
Поскольку все эти социальные перемены не сопровождались какими-либо мерами по созданию эффективно работающих институтов гражданского общества, в некоторых национальных регионах произошла парадоксальная вещь. Консолидация национальных сил и местных политических структур стала происходить на основе укрепления традиционных родоплеменных отношений. Номенклатурная система (о которой будет сказано ниже) оказалась самой подходящей формой для усиления таких отношений и превращения их даже в более мощный фактор, чем раньше. Это было особенно характерно для республик Средней Азии и Кавказа, где родоплеменные отношения были повсеместными и весьма эффективными. В Казахстане, например, признавшие Советскую власть аулы продолжали управляться вождями родовых кланов, которые значительно укрепились в результате поддержки более мощного и централизованного государства{152}.
Будучи народным комиссаром по делам национальностей и позже Генеральным секретарем ЦК партии, Сталин всегда настаивал на огромном значении территории для того или иного народа. Именно поэтому каждый народ вплоть до самого маленького был одарен своей собственной территорией в форме «автономной» республики, края. Или даже района. Причем этот принцип был распространен даже на евреев, классически безземельный народ, давно уже не имевший своей территории. Им была предложена автономная область Биробиджан, что на границе с Китаем, куда, однако, они переселялись с большой неохотой. Даже когда «коренная нация» уступала по количеству другим этническим группам, проживавшим на той же территории, ее название закреплялось в названии административной единицы. Так, например, в Мордовской Автономной Советской Социалистической Республике русские составляли около 60 процентов населения, а в Карелии и Бурятии — более половины{153}.
Альтернативой территориальным единицам могла бы быть только культурно-национальная автономия, как это предлагали в свое время австро-марксисты, но ее применение в Советском Союзе предполагало бы внедрение концепции индивидуальных гражданских прав, которую коммунисты всегда отвергали как ложную. Вместо этого Советское государство предложило миру своеобразную концепцию «этнического строительства», осуществление которой сопровождалось образованием наций на основе имеющегося этнического материала. С этой целью в каждый этнический район направлялись этнографы, которые собирали необходимые данные о состоянии национальных языков, религий, обычаев и традиций, национальной экономики, родоплеменных образований и так далее. А после этого они делали заключение о том, каким образом из этого «сырья» можно сконструировать нацию.
Ключевым фактором при этом был национальный язык. Чтобы сделать неграмотных или малограмотных людей объектом своей, пропаганды и политического образования, советский режим вынужден был во что бы то ни стало обеспечить тому или иному народу письменность, иногда даже создавая ее на пустом месте. В лучшем случае приходилось выбирать один из наиболее доступных и приемлемых диалектов. Сделав выбор, власти неустанно заботились о том, чтобы этот язык широко использовался в процессе ликвидации безграмотности (ликбеза), в средствах массовой информации и национальной системе образования.