Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 26)
Конечно, доминирование национальных языков часто вызывало недовольство русского населения, которые считали оскорбительным для себя обучать своих детей «дворовым диалектам» и самим использовать эти языки в официальных документах. И тем не менее к концу 1920-х гг. специалисты идентифицировали 192 национальных языка, большинство из которых должно было получить свою грамматику и словари, чтобы в полной мере выполнять возложенные на них функции{154}.
В соответствии с отдаленными перспективами, обозначенными в марксистской теории, подобное национальное строительство должно носить временный характер. И все же бесспорным является тот факт, что Советское государство создало национальную структуру, плохо сообразующуюся с марксистской теорией и совершенно не отражавшую реальности существования смешанного этнического населения. А когда оказалось, что национальное строительство — явление отнюдь не временное, решения 1920-х гг. неожиданно обрели новое и судьбоносное значение.
Аномалии в национальной политике еще больше углубились в 1932 г., когда в стране были введены внутренние паспорта. В каждом удостоверении личности был выделен «пункт № 5»: национальность. Это означало, что каждый советский гражданин впредь будет идентифицирован и даже фиксирован по национальному признаку и в соответствии с этнической принадлежностью, так как изменить «пункт № 5» было совершенно невозможно. Только молодые люди в возрасте шестнадцати лет, впервые получавшие этот документ, имели право выбрать себе ту или иную национальность, и то лишь в том случае, если их родители имели различное национальное происхождение.
На практике с середины 1930-х гг. национальность человека стала иметь более важное значение, чем его социальное происхождение, и вскоре превратилась в серьезный фактор дискриминации и манипуляции при формировании кадровой политики. После принятия Конституции 1936 г. представители «бывших» социальных классов были полностью восстановлены в своих гражданских правах, включая право голосовать на выборах. А в обвинительных заключениях зловещий термин «классовый враг» стал постепенно заменяться не менее зловещим термином «враг народа», причем в последнем случае подчеркивалось принципиальное безразличие к классовому или национальному происхождению человека. В целом же, хотя и в разных местах по-разному, дискриминация в области образования, жилищных условий и приема на работу была в пользу коренного населения в союзных и автономных республиках, а до начала 1950-х гг. и лиц славянского происхождения. Каждая союзная республика, таким образом, стремилась закрепить себя в качестве оплота для своей коренной нации (хотя социальное происхождение сохранялось в паспорте вплоть до 1974 г.){155}.
Нерусские руководители не имели возможности действовать во всем по своему усмотрению. Местные кадры, безусловно, получали власть на местах, но все самые важные решения, касавшиеся их назначения и снятия, принимались в Москве. Экономика республик постепенно развивалась, но только в строгом соответствии с той линией, которая определялась Всесоюзным Госпланом и отвечала интересахМ Советского Союза в целом, а не потребностям коренного населения той или иной республики. А после перехода в 1928 г. к пятилетним планам национальная экономика республик все больше и больше управлялась прямыми директивными методами из Москвы.
Подобным же образом развивались национальные языки и культуры. Они даже создавались заново, но только в тех рамках, которые сохраняли и все больше подчеркивали преимущество русского языка и культуры вместе с российскими имперскими ценностями, навязываемыми местному населению в качестве непреложного и обязательного требования. На протяжении 1930-х гг. и еще больше после 1945 г. к русским царям уже относились не как к эксплуататорам народов, а как к создателям и хранителям великой державы, которая передала свое великое наследие Советскому Союзу. С 1938 г. все школы обязаны были преподавать русский язык не менее четырех часов в неделю независимо от родного языка, а в 1930-е гг. русский язык стал официальным языком обучения при получении среднего и высшего образования, за исключением Закавказских республик. Кроме того, все советские республики, опять же исключая Армению, Грузию и Азербайджан, вынуждены были перейти на кириллицу, что сразу же отрезало многие народы от прежней письменной культуры. Русский язык стал единственным языком командования в Красной Армии, а в 1938 г. все нерусские воинские подразделения были вообще распущены. С тех пор воинские части принципиально формировались из призывников, представлявших самые различные национальности. Причем нельзя сказать, что все эти меры были навязаны исключительно сверху. Многие амбициозные люди из национальных республик не без оснований полагали, что хорошее знание русского языка поможет им быстро сделать карьеру и предоставит массу преимуществ при трудоустройстве в любой другой республике СССР{156}.
Сталин приветствовал эти перемены как триумф «интернационализма», однако большинство людей видели в этом проявление русификации. Правда, последняя точка зрения также является слишком упрощенной. В течение 1930-х гг. в стране были разрушены и многие основы русского национального самосознания: сельские общины, Православная церковь, выдающиеся произведения литературы и искусства. Если то, что делал Сталин, можно назвать русификацией, то это была русификация имперская, неороссийская и высокомерная не только по отношению к другим народам, но и по отношению к русской этнической культуре, угрожавшая самому ее существованию. Для Сталина все русские были всего лишь сырьем для строительства социалистической империи, а их язык и культура представляли ценность только с точки зрения сохранения и укрепления этой империи. В частности, они способствовали ассимиляции нерусских народов и превращению их в неотъемлемую часть империи. По крайней мере на обозримое будущее «интернационал» означал для него не весь мир, а многонациональный Советский Союз, в котором «великий русский народ» был первым среди равных.
Таким образом, русский национализм, который так старательно насаждал Сталин, был совершенно не таким, каким его признавало и исповедовало большинство дореволюционных русских националистов. Он неожиданно стал интернациональным, социалистическим и революционным, неразрывно связанным с наукой, техникой и индустрией, подкрепленным огромной военной мощью и поклонением Великому вождю народов.
И все же в нем осталась слабая тень старой русской этнической культуры, без которой новая имперская культура была бы лишена своей важнейшей сущности и той таинственной силы, вызывавшей потребность в поклонении и преданности власти. Так, например, советские люди назвали Вторую мировую войну Великой Отечественной, однако солдаты шли в бой под боевым кличем «За Сталина! За Родину!», и под словом «Родина» они понимали прежде всего «родную землю», родную деревню или город, где они родились и где остались их родители, что было прекрасно воспето замечательным русским поэтом Александром Твардовским. На самом деле эти два важнейших для русского человека понятия стали совершенно неразделимы: Родина вдохновляла русских на сражения, но она не могла бы выстоять одна, без военной и индустриальной мощи Отечества, или империи. Именно это и стало сущностью «советского патриотизма».
. Итак, к концу 1930-х гг. стали обнаруживаться и быстро развиваться два противоречивых процесса одновременно. Нерусские народы СССР получили свою собственную территорию, язык, культуру и структуры административного управления. Но в то же время жестко централизованная партия, государственное планирование экономики и лихорадочный всплеск социальной мобильности населения неизбежно ослабляли национальные различия и способствовали формированию советско-русского мировоззрения. По сути дела, нерусские народы постепенно обретали самосознание, но при этом теряли суверенитет, что само по себе представляло весьма взрывоопасную смесь.
Революционная культура и «новый человек»
Апокалиптическая политика Ленина находилась в полном соответствии с духом его времени. Отчасти из-за слабости Православной церкви двадцать предреволюционных лет стали временем бурного религиозного и культурного эклектизма, весьма изобретательного, но в то же время совершенно недисциплинированного, в,котором почти каждый человек, возжелавший серьезного к себе отношения, вынужден был провозглашать если не собственную революцию, то, во всяком случае, собственное откровение.
В этих условиях русская культура окончательно отошла от реализма и утилитаризма и в конце концов прибилась к тому новому состоянию, которое называли «искусством для искусства». А главными его провозвестниками стали символисты. Однако вскоре обнаружилось, что все, чему так страстно поклонялись символисты, на самом деле было не автономным искусством, а еще более амбициозным проектом преобразования жизни в соответствии с новым и более глубоким проникновением в реальность. Решительно отвергая однобокую и слишком упрощенную эпистемологию (теорию познания) Чернышевского, символисты пришли к выводу, что ощущаемая материальная действительность — всего-навсего ворота в более глубокую духовную сущность, проникновение в которую является истинной задачей художника. Причем происходит это в результате не столько эстетического восприятия мира, сколько религиозного откровения. Владимир Соловьев, чьи идеи легли в основу мировоззрения символистов, считал, что искусство имеет своей целью примирение небесной благодати и земной жизни, чтобы в конце концов преобразовать действительность. Андрей Белый, один из ведущих символистов России, откровенно заявил о том, что «искусство при помощи мрамора, красок, слов создает жизнь Вечной Жены», а творчество, проведенное до конца, непосредственно переходит в религиозное творчество — в теургию»{157}.