Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 19)
Их единственное преимущество заключалось в наличии большого количества квалифицированных офицеров старой армии да в финансовой поддержке союзников России по Первой мировой войне. Если бы у них было компетентное военное руководство, а также общая объединяющая их цель, они могли бы лучше использовать те моменты, когда в их руках оказались значительные ресурсы, как, например, когда Колчак захватил промышленные центры Урала или Деникин овладел огромным сельскохозяйственным регионом в черноземной полосе России.
Однако этого не случилось. Вожди Белого движения оказались совершенно неспособны соединить политические и военные аспекты своей борьбы, что само по себе является первостепенным делом в любой гражданской войне, исход которой во многом зависит от доверия местного населения. Тем более что красные немало потрудились, чтобы испортить отношения с населением, причем как с рабочими, так и с крестьянами, которые уже однажды оказали им поддержку. Так, например, зимой 1918—1919 гг. вспыхнули антибольшевистские народные волнения на Урале и в Поволжье, а в самом начале 1919 г. против них восстали возмущенные политикой «расказачивания» казаки Дона и доведенные до отчаяния жестоким обращением украинские крестьяне. В обоих случаях белые заняли эти территории, но быстро утратили доверие населения по причине собственной жестокости. Правда, проявленная ими по отношению к местным жителям жестокость была не столь методичной, однако не менее болезненной и разрушительной, чем у красных{112}.
Вожди Белого движения не смогли воспользоваться оказавшимися в их распоряжении возможностями прежде всего потому, что унаследовали от старой армии глубоко укоренившееся недоверие к политике и политикам. Они верили, что их дело — возрождение Российской империи и уничтожение социализма — было настолько справедливым и благородным, что не требовало никакой агитации или пропаганды. Именно поэтому их политические декларации были запоздалыми и туманными, не рассчитанными на привлечение на свою сторону массового энтузиазма. Более того, они не проводили никаких различий между либеральными и социалистическими политиками, считая и тех и других либо евреями, либо прислужниками большевиков. Для них было совершенно безразлично, с кем они имеют дело — с кадетами или правыми и левыми эсерами. А ведь многие либералы могли бы присоединиться к ним в общей борьбе против большевизма.
Кроме того, они были серьезно ослаблены тем очевидным для них фактом, что монархия не пользуется популярностью в народе. Династия Романовых действительно настолько дискредитировала себя к 1917 г., что лидеры Белого движения, вне зависимости от личных убеждений, так и не посмели написать на своих знаменах лозунг восстановления монархии. Парадоксально, но тем не менее именно большевики, то есть революционеры, а не белые консерваторы, вставали на защиту существующих государственных институтов, пользующихся народным доверием, — Советов.
Белые так и не удосужились образовать хотя бы некое подобие политической организации, которая могла бы поддержать их военные усилия. При этом многие белые офицеры имели фактически большую свободу действий, чем красные комиссары. В отличие от Троцкого ни у Деникина, ни у Колчака не было сколько-нибудь продуманной программы террора, но оба они охотно прощали своим подчиненным многочисленные случаи жестокости, кровопролития и массовых убийств, которые проводились как в целях подавления сопротивления врагов, так и в личных интересах. Подконтрольная Колчаку Сибирь вскоре стала родиной «атаманщины», то есть правления алчных и ненасытных местных военных предводителей, которые возродили господствовавший в XVI в. дух казачества с характерными для него набегами на мирное население и его ограблением. А на Украине во времена Деникина пышным цветом расцвели анти-еврейские погромы, в результате которых погибло более ста тысяч человек, — больше чем когда бы то ни было за всю российскую историю{113}.
Имея перед собой таких врагов, большевики не испытывали особой надобности в союзниках и даже не нуждались в массовой поддержке народа. Большую часть времени население страны укрывалось за оградой собственных местных интересов и молило Бога, чтобы центральные правительства, независимо от их политической принадлежности, оставили их в покое. И в таком поведении не было ничего странного; сама история подготовила их к этому.
Красные, несмотря на ту враждебность, которую они вызывали против себя, сумели воспользоваться сложившимися обстоятельствами и весьма эффективно задействовали как пропаганду, так и откровенное насилие, чего нельзя сказать об их противниках. Кроме того, они имели на своей стороне рьяно верующих в социальную справедливость, различного рода утопистов из всех слоев общества, которые лелеяли вековую мечту о тысячелетнем царстве и были глубоко убеждены, что именно сейчас началась борьба за светлое будущее и спасение всего человечества.
Таким утопистом, безусловно, оказался Троцкий — единственный выдающийся военный деятель той поры как среди белых, так и среди красных. Будучи в большей степени теоретиком и прекрасным оратором, нежели организатором, он тем не менее заметно превосходил всех остальных способностью к эффективной мобилизации весьма скудных ресурсов в интересах победы. Получив в свое распоряжение специальный бронепоезд, он неустанно колесил от города к городу и от фронта к фронту, воодушевляя подчиненных и вселяя в них уверенность в победе. Взбираясь на импровизированную трибуну, с горящими и воспаленными от усталости глазами, он убеждал колеблющихся и внушал рабочим, крестьянам и солдатам мысль о судьбоносной коммунистической идее, ради которой стоит пожертвовать жизнью.
Поведение красных во время Гражданской войны определялось не только практическими потребностями, но и самой природой их идеологии. Намеренно подрывая всю внутреннюю торговлю, оставляя города и армию под угрозой голода, большевики были вынуждены прибегнуть к реквизиции продовольствия как к последнему средству спасения страны. С этой целью они повсюду создавали «комитеты бедноты», которые, с одной стороны, выполняли роль поставщиков информации о наличии продовольствия и местах его хранения, а с другой — обеспечивали всем операциям видимость законной борьбы с классовым врагом.
Вскоре стало ясно, что все эти комбеды крайне неэффективны и к тому же в высшей степени продажны, что и привело в конце концов к их роспуску. После этого все продовольственные реквизиции окончательно превратились в ничем не прикрытое насилие над сельскими производителями. Продотряды приезжали в ту или иную деревню, выбирали самый большой и ухоженный дом, изгоняли из него хозяина-кулака, а потом приказывали всем жителям деревни свозить во двор продовольствие по установленным заранее квотам. Те же крестьяне, кто не хотел или не мог выполнить предписанные поставки, подвергались тщательному обыску, в ходе которого часто взламывали полы и разбивали мебель. Если и эти меры не приводили к желаемому результату, крестьян порой избивали или подвергали аресту. Подобным же образом вооруженные отряды проводили тотальный контроль на всех дорогах и железнодорожных станциях, где часто задерживали крестьян и изымали продовольствие, которое они везли для продажи на близлежащие рынки{114}.
Поначалу крестьяне реагировали на все эти меры скорее пассивным сопротивлением, чем какими-либо активными действиями. Они предпочитали укрывать собранный урожай, а не кормить за свой счет горожан и армию. А жители одной из деревень в Орловской губернии вообще отгородили себя от внешнего мира рвами и заграждениями из колючей проволоки{115}.
Однако проводимая большевиками политика продразверстки была безжалостной и часто вызывала стихийные восстания, которые подавлялись с особой жестокостью, а участники карались смертью. Возмущенные крестьяне убегали в леса и создавали там вооруженные банды, получившие название «зеленых», поскольку они вели упорную борьбу как с красными, так и с белыми. Иногда они действовали независимо друг от друга, а иногда' превращались в своеобразное вооруженное крыло местных крестьянских общин. В любом случае они вели себя так, как это веками делали партизанские отряды, то есть всячески избегали столкновений с большими армейскими подразделениями, но не упускали возможности расправиться с мелкими армейскими частями и продотрядами.
Все эти выступления постепенно нарастали в течение 1919 г. и достигли своего пика в 1920 и первой половине 1921 г., когда коммунистическая власть во многих южных и восточных областях страны ограничивалась лишь крупными городами да основными дорогами и железнодорожными станциями. На Украине же антигородские настроения среди крестьян часто сопровождались усилением националистических идей, а некоторые вожди «зеленых» стали откровенно называть себя атаманами{116}.
В других местах крестьяне создавали свои союзы для координации деятельности между гражданской администрацией и военными подразделениями, причем часто это делалось под непосредственным руководством местных лидеров партии эсеров, хотя Центральный комитет этой партии все еще не решался открыто поддержать вооруженные восстания против большевиков.