Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 1 (страница 23)

Иван III и Василий III постепенно превращали московское войско из разношерстной дружины и местных ополчений, управляемых боярами и удельными князьями, в более или менее единую силу, подразделения которой можно было быстро мобилизовать и направить туда, куда нужно. Великие князья никогда не доверяли боярам из окружения своих младших собратьев, удельных князей, и давали им лишь второстепенные задания на границах. Важнейшие же поручения исполняли войска, управляемые боярами и дворянами самого великого князя. Крупнейшие аристократы из присоединенных к Руси земель поначалу обычно оставались на своих землях, но после того как они доказывали свою преданность, им позволялось свободно перемещаться из одной части растущего государства в другую. Командные должности даровались детям боярским и дворянам, получавшим поместья за военную службу. Среди старых московских родов, отпрыски которых взяли на себя ответственность за судьбу Москвы, были Оболенские, Сабуровы, Кошкины, Ховрины, Челяднины и Морозовы. К ним присоединились Холмские из Твери и Ярославские (фамилия указывает на место происхождения этого рода). А из Литвы — Бельские, Воротынские, Мезецкие и Новосильские. Одна из таких семей, семья Патрикеевых, стала настолько могущественной и богатой, что в 1499 г. Иван III заставил ее главу, князя Ивана Юрьевича, уйти в монастырь. Сыновья Ивана Юрьевича были заточены в темницу. В итоге линия прекратилась, и род вымер. Однако подобные решительные меры принимались редко и являлись следствием как зависти одного боярского клана другому, так и недовольства самого Ивана III^{140}.

Конечным результатом подобной политики стало создание служилой аристократии, только небольшая часть которой имела фамилии, связанные с местом происхождения рода, и которая не была прикреплена ни к какой определенной области и не имела эквивалентов «де» и «фон» в своих фамилиях. Эти слуги князя являлись более сговорчивыми, чем феодалы, которых западноевропейские монархи пытались в то время привлечь в свои свиты. Дворяне напоминали скорее командиров степного войска. Поместье стало фактическим аналогом акты, позволявшей кавалерии мусульман завоевывать и присоединять обширные территории в VI и VII вв., и тимара османов времен их имперской экспансии: части недавно завоеванной территории, дарованной за верную службу^{141}.

С тех пор как князь Московский начал претендовать на титул государя, одновременно обладавшего как властью, так и собственностью, вотчины также стали вручаться за службу и конфисковываться в случае ее окончания. Преданные князю боярские семьи теперь могли получить новые поместья, компенсируя тем самым потери от разделенного наследования. Различие между поместьем и вотчиной состояло лишь в том, что поместье нельзя было продать, отдать в залог или подарить^{142}.

Одной из главных задач дьяков являлось создание земельных регистров, так называемых писцовых книг, сначала для новгородских земель, а затем и для других территорий, в целях справедливого распределения военных обязанностей^{143}. Горожане и «черные» крестьяне (не трудившиеся во владениях бояр, служилых людей или монастырей) облагались прямым налогом доверенными лицами государя и обязались пополнять пехотные и запасные войска полностью обмундированными и экипированными. С развитием огнестрельного оружия из городского населения набирались аркебузьеры, мушкетеры и артиллеристы. Первая пушка была отлита в Москве в 1475 г., но в течение многих десятилетий артиллерия использовалась редко и только с установленных позиций, обычно из укреплений, так как еще не было оборудования, необходимого для передвижения тяжелых орудий^{144}.

Московская политическая система на практике представляла собой компромисс между великим князем и его основными слугами — дворянами. Это нужно подчеркнуть, так как и современники, и историки способствовали созданию впечатления, что к XVI в. великий князь/царь был абсолютным автократом, способным заставить все государство исполнять любую его прихоть. Например, в начале XVI в. Герберштейн писал: «В том, как князь правит своими людьми, он превосходит монархов всего мира»^{145}. Это мнение было выражено с особым изяществом и силой в 1970 г. Ричардом Пайпсом, который для характеристики царской власти использовал термин «вотчинная монархия». Пайпс полагал, что это была абсолютная монархия деспотического вида, в которой не существовало разницы между суверенитетом и собственным владением. Все подданные монарха являлись его рабами^{146}.

Можно согласиться с тем, что русский термин «государство» означает «власть», «владение» и таким образом, стирается граница между владением и государственной властью. Однако толкование Пайпса кажется мне основанным на неверной интерпретации слова «вотчина», которое он переводит как «доминиум». На латыни это значило «абсолютное владение, включающее все последующие приобретения, а также право пользования, злоупотребления и разрушения по желанию хозяина»^{147}. По сути же дела, собственник вотчины не имел подобных прав, особенно последних двух. Зато у него были некоторые обязательства, в частности использовать землю для пользы своей семьи и крестьян, живших на ней. В целом концепция владения в Московии XV–XVI вв. была куда более расплывчатой, чем в следующих веках^{148}, и сочетала многочисленные пересекающиеся права.

Завещания великих князей свидетельствовали о том, что вотчины рассматривались как вверенные Богом наделы, а соответственно влекли за собой и большую ответственность. При составлении волеизъявления князья не забывали получить благословение митрополита, дабы продемонстрировать свою признательность церкви и подчеркнуть ее важность для судьбы родины. Так, Василий II начал свое завещание 1461 или 1462 г. следующим образом: «Во имя Святой Троицы, Отца, Сына и Святаго Духа, с благословения отца нашего Феодосия, митрополита всея Руси, я, грешник, жалкий раб Божий, Василий, в здравии и в трезвом уме, пишу сие завещание». Затем следовал список территорий, которые оставлялись сыновьям и вдове, подчеркивались обязательства всех членов семьи друг перед другом и оговаривались права подчиненных князей на беспрепятственное правление своими территориями. Подобным образом Иван III в завещании 1504 г. особенно подчеркнул, чтобы бояре и князья имели свои вотчинные владения, а его сын Василий не должен был вмешиваться в управление ими^{149}.

В коротком термине «вотчина» заключалось сложное понятие, которое не ограничивалось простым определением полного обладания. Это понятие являлось частью религиозного, морального и традиционного миропорядка, которому недоставало институционального подкрепления, характеризовавшего, например, высшую стадию феодализма во Франции, но имевшего свои собственные, присущие ему ограничения.

Термин «вотчинная монархия» лучше интерпретировать не как крайнюю форму абсолютизма, а скорее как систему, созданную для обеспечения местной элите возможности мобилизации всех ресурсов любыми доступными им средствами. Это было своего рода огосударствление личной власти^{150}. Символы абсолютной власти должны были поддерживать личную власть, даже личную прихоть местного землевладельца или представителя городской элиты. Эти символы позволяли простым людям воспринимать государство или по крайней мере власть в той форме, которая была нужна для эффективного осуществления княжеской власти. Из-за обширности территории и уязвимости границ Московское государство нуждалось в быстрой мобилизации населения, несмотря на недостаточное развитие своих институтов управления по сравнению с другими европейскими странами. Пока же на Руси отсутствовала бюрократическая система, приходилось использовать для управления страной все доступные средства. Огосударствление личной власти и стало одним из таких средств. Но оно по своей сути было явлением догосударственным, сравнимым с национализмом, который, по словам Эрнеста Геллнера, предшествовал появлению самой нации^{151}.

Эта преждевременная форма «построения государства» мешала дальнейшему образованию более зрелой и стабильной властной структуры. Она препятствовала установлению закона и прочных социальных институтов, так же как и возникновению различий между публичной и личной сферами жизни. Центр был силен, сильны были и местные общины, однако требовалось немного больше, чем личное желание властных должностных лиц, чтобы понять их отношения^{152}.

Великий князь Московский безоговорочно полагался на сотрудничество боярских родов, наследников титулов, обязывавших не меньше, чем титул князя. (Термин «боярин» изначально означал «великий человек», «богатый человек» или «воин».)^{153} Они представляли собой серьезную силу, без поддержки которой князь вряд ли мог достичь каких-то долговременных результатов. По ряду причин он был вынужден приспосабливаться, считаться с боярами. Не в последнюю очередь из-за того, что поколение — два назад их праотцы были свободными воинами, имевшими право служить какому угодно владыке, а затем уйти со службы, податься к другому, если его условия казались более выгодными. Уничтожение этого «права на уход» было постепенным и нерешительным, поскольку ни один князь не желал спровоцировать вооруженное восстание.