Джеффри Фарнол – Сокровища Черного Бартлеми (страница 8)

– Хм, – произнес я, – вот уж истинный джентльмен!

– Да, – сказал Трумэн, закивав так, что толстые щеки его затряслись, – он терпеть не может бродяг и прочий сброд…

– Как я, да? – спросил я.

Но Трумэн не ответил, а снова стал обмахиваться шляпой, осторожно наблюдая за мной.

– Ты чужой в этих краях? – поинтересовался он.

– И да и нет.

– А встречал ты сэра Ричарда?

– Встречал!

– Так, – произнес он, кивая. – Он, должно быть, тебя высек?

– Да.

– Должно быть, за то, что ты стащил жирного каплуна, как и у меня?

– Нет, совсем по другой причине. Так он что, так же здоров, богат и всеми почитаем? У него по-прежнему много друзей и он имеет влияние при дворе?

– Нет, – сказал Трумэн, погоняя едва передвигавших ноги лошадей. – Ни то ни другое.

– Как это нет? – удивился я. – Это почему?

– Потому что он умер…

– Умер?! – воскликнул я, вскочив. – Умер?

– Да послушай, если бы он не умер… тогда бы, по крайней мере…

Но тут я схватил его за горло, крепко сдавил и начал так сильно трясти, что он захрипел.

– Разбойник… проклятый разбойник! – выдавил я сквозь зубы. – Ты еще будешь смеяться надо мной!

– Нет… нет! – проговорил он, задыхаясь.

– Тогда скажи, что ты лгал… признайся!

– Да, да… признаюсь… во всем… во всем, что прикажете, господин!

– Итак, сэр Ричард здоров и преспокойно живет в своем поместье Шин – так или не так? Да или нет?

– Да… да, в поместье Шин… Шин!

Тут я отпустил его и, повалившись снова на сено, почувствовал, что задыхаюсь и меня трясет, как в лихорадке. Дрожь била меня, как внутри, так и снаружи, потому что из-за лживых слов толстяка я на мгновение усомнился в Божьей справедливости, ибо мне показалось, что мои бесконечные страстные мольбы о мести моему врагу оказались напрасными, а трудный путь, который я для этого проделал, – тщетным. И вот я (не знавший, что такое прощение), склонив голову, покорно просил прощения у Господа за то, что позволил себе усомниться в Нем, и страстно молил Его сохранить врага моего в здравии, ибо хотел собственноручно уничтожить его.

– Его жизнь, о Господи… отдай жизнь этого человека в мои руки! – Так молил я (в своей тщеславной гордости и безрассудной эгоистичной слепоте), трясясь в телеге в это солнечное утро, но постепенно дрожь моя утихла, и, растянувшись на сене, я погрузился в счастливую, блаженную дремоту.

Для тех, кто, читая мое повествование, станет презирать и ненавидеть меня за то, что я, несчастный, отчаявшийся недальновидный глупец, живущий только ради того, чтобы совершить убийство, взываю к Господу о крови такого же человека, как я, – всем тем, кто так думает, я скажу, что никто не может презирать меня глубже и сильнее, чем я сам, пишущий эти строки. Ибо жизнь многому научила меня, и в некоторых вещах я стал мудрее.

Но поскольку я был невероятно горд и упрям, а ненависть всегда порождает ненависть и зло, то я дошел до того, что стал водить знакомство с пиратами и прочими разбойниками, и претерпел на своем пути немало трудностей и опасностей, попав в сражение, в кораблекрушение, в тюрьму и был совершенно одинок, пока, благодаря безграничному милосердию Божьему, не сделался совсем другим человеком, лучшим и в некотором смысле более достойным. И вот я полностью и без утайки записал мою историю для тех, кто найдет в себе силы прочесть ее до конца.

Вернемся же к нашему повествованию.

Глава 4

Как я познакомился с неким Адамом Пенфезером

Проснувшись, я обнаружил, что телега остановилась и хозяин хмуро смотрит на меня, толстыми пальцами с удовольствием играя рукояткой кнута, но, когда я поднялся, он сразу же отдернул руку и принялся перебирать складки своего жирного подбородка.

– Ламберхерст вон там, – угрюмо проговорил он и кивнул туда, где внизу, в долине, расположилась деревушка, а перед ней зеленая лужайка с тихим прудиком, окруженным тенистыми деревьями. Вокруг лужайки выстроились беленые домики, почти до самых соломенных крыш утопавшие в зелени и цветах роз и жимолости (картина, весьма радующая глаз), а за ними виднелись плоские и остроконечные крыши амбаров и сушилен. – Ламберхерст! – снова проговорил Трумэн, и я, зевая и потягиваясь, спустился с телеги на землю.

– Ну? – спросил я, видя, что он наблюдает за мной, обхватив рукой тройной подбородок.

– Вот что, – решительно произнес он, – хотелось бы мне знать, чего таким, как ты, может быть нужно от таких людей, как сэр Ричард Брэндон из Шина.

– Только одного, – сказал я, отряхивая сено со своего разорванного плаща. – Я пришел, чтобы увидеть, как он будет умирать, а умирать он будет, скорее всего, медленно и мучительно!

И с этими словами я сжал загорелую руку в крепкий кулак. Увидев эту сжатую в кулак руку, Трумэн заморгал и, не говоря ни слова, стегнул лошадей, и тяжелая телега, скрипя колесами, загромыхала по дороге. Но, отъехав на какое-то расстояние, он оглянулся и, осклабясь, что-то прокричал, но до меня донеслись только два слова: «напрасный труд». Я уже было собирался броситься за ним и, догнав, заставить его повторить эти слова, но передумал и, повернувшись, побрел вниз по склону, погруженный в раздумья.

Подойдя к деревушке, я обнаружил, что она еще не проснулась – башенные часы на церкви показывали только половину пятого; и, оперевшись на посох, я стоял и смотрел на новый флюгер церковной башни, отливавший золотом на утреннем солнце, а потом перевел взгляд туда, где прямо у пруда, на зеленой лужайке, высились мрачные очертания позорного столба, недавно воздвигнутого сэром Ричардом. Сейчас он пустовал, и я подумал, кто же будет следующим несчастным, обреченным на страдания здесь. Так я стоял какое-то время и взирал на это безмятежное селение, где все (за исключением меня одного), забыв на время свои заботы, спали благословенным сном. Широкая дорога, крытые черепицей и соломой домики, сушильня и душистые скирды сена – все осталось таким же, как и пять лет назад: все здесь осталось по-старому, за исключением лишь отвратительного позорного столба сэра Ричарда, и, проклиная того, кто установил его, я ударил по нему посохом, повернулся и пошел.

Теперь неподалеку от церкви стояла большая таверна с потрепанной вывеской, болтавшейся над дверью, на ней было нарисовано подобие спящего леопарда, а ниже надпись, гласившая:

НЕ БУДИ МЕНЯ,

а еще ниже:

ГЕРБ КОНИСБИ

Я перевел взгляд на средний палец своей руки, на котором был потертый перстень с печаткой, а на нем изображение другого спящего леопарда и такая же надпись. И, переводя взгляд со спящего леопарда на вывеске на спящего леопарда на моем перстне, я погрузился в глубокие и мрачные мысли. Но, очнувшись наконец от своих раздумий, я заметил деревянное корыто, из которого поят лошадей, почти доверху наполненное чистой водой, и подошел к нему, чтобы смыть с себя дорожную пыль и пот. Но, наклонившись, я замер и изумленно уставился на лицо, хмуро смотревшее на меня с поверхности воды, лицо худое и осунувшееся, с горящими из-под сросшихся бровей глазами, с выступающим носом, с жестокой складкой рта, квадратным подбородком и короткой, остроконечной золотистой бородкой; непривлекательное лицо, обрамленное нечесаными, выгоревшими волосами. Я стоял и удивлялся, каким же дурным изменениям подвергли меня злые обстоятельства и тяжелые испытания, выпавшие на мою долю.

Так я впервые увидел себя после пяти лет рабства.

Насмотревшись вволю, я кивнул своему отражению и окунул голову в корыто, сразу же ощутив приятную свежесть, и кое-как вытерся своей рваной рубахой. Потом подошел к широкой дубовой скамье, что стояла возле дверей таверны, сел и погрузился в размышления. Но вдруг, движимый внезапным порывом, я развязал сумку, что была у меня на поясе, и, вынув из нее чужой кинжал и размотав шейный платок, в который он был завернут, принялся изучать оружие со все возрастающим интересом и любопытством. Лезвие (как я уже говорил) было трехгранной формы, очень узкое, приблизительно восьми дюймов в длину и чрезвычайно острое, но взгляд мой приковала рукоятка кинжала. Мне часто доводилось видеть и держать в руках красивое оружие, но никогда еще я не видел вещи такой редкой работы и мастерства, с каким была отделана эта рукоятка. Она была сделана из серебра, в виде стоящей женщины, ноги которой упирались в небольшую, искусно выточенную гарду, а голова образовывала верхушку рукоятки; она стояла обнаженная, в томной позе, подняв кверху руки и обхватив голову. Искусно вырезанные черты отчасти стерлись из-за постоянного употребления, но даже и в теперешнем виде зловещая красота этого лица оставалась очевидной: в нем была порочная томность продолговатых глаз и насмешливая, жестокая улыбка. И чем дольше я смотрел на него, тем очевидней становилась его невыразимо зловещая сущность, и у меня возникло непреодолимое желание бросить кинжал в пруд и покончить с ним навсегда. Но, вспомнив о своей крайней нужде и не сомневаясь, что без труда смогу выгодно продать столь редкую вещь, я снова завернул его и убрал в сумку, а потом растянулся на широкой скамье и вскоре уснул.

Но даже во сне меня мучили воспоминания. Мне казалось, что я снова слышу щелканье хлыстов, грубые окрики надсмотрщиков, пронзительные крики и проклятия, хриплое, прерывистое дыхание; треск и скрип огромных весел, беспрестанно взмахивающих вперед и назад; более того, я даже чувствовал древко весла, ускользающее из моих слабеющих рук. Все это было как наяву, и, застонав, я проснулся (подобное случалось со мной уже не раз) и обнаружил, что все вокруг залито ярким солнечным светом и где-то рядом сладко заливается дрозд, а передо мной стоит невысокий, худой человек в широкополой шляпе с высокой тульей и, пристально глядя на меня прищуренными глазами, тычет в меня тростью.