Джефф Вандермеер – Борн (страница 35)

– Тогда как ты смог стать мною?

– Я могу выглядеть, как ты, но я не могу быть тобою, пока…

– Пока не убьет тебя, – закончил за Борна Вик.

Он пододвинулся ко мне совсем близко, и по тому, как напряглось его тело, я поняла, что он готов к новой атаке.

– Я никогда не причиню тебе вреда, Рахиль.

– Борн все понимает, – сказал Вик. – Борн точно знает, кто он такой. Он – убийца. Мы должны разобрать его на части.

Борн сделался сине-черным, как штормовое ночное небо. Едко запахло чернилами и еще немного – мхом.

– Я тебе не позволю. Я такого не делал. Я бы не стал. Я не имел, – затравленно и неуверенно забормотал он.

– Ничего не понимаю, – резко перебила его я.

Но все я понимала. Прекрасно понимала, хотя мне этого очень не хотелось. Наверное, потому, что всегда это знала. То, что Борн делал в городе, весь этот спектакль, замаскированный под битву последышей и мутантов. Все эти люди, о которых он мне рассказывал, старик с ямой и другие… Что это были за разговоры? Не закончились ли они очень быстро? Забор образцов.

– Он, должно быть, уже давно этим занимается, – сказал Вик. – Быстро учится. Быстро растет. Слишком быстро.

На его лице промелькнуло что-то столь дикое и чужое, чего я не смогла ни распознать, ни понять, и почувствовала себя между двумя монстрами.

– Спроси его Рахиль, спроси, – продолжил Вик. – Из него ничего не выходит наружу, все остается внутри.

Борн растянулся по шероховатому потолку во всю ширь, только голова выступала, словно голова пловца в перевернувшемся вверх тормашками море. Широкая, впечатляющая, пугающая плоскость. Теперь я видела, что мой доппельгангер все еще живет в нем, как кукла, которую Борн может в любой момент снять с крючка, а рядом с «Рахилью», кажется, висела кукла «Вик».

– Это цена, – сказал Борн. – Цена за то, что я есть. За то, что я делаю. Но я люблю тебя, Рахиль. Я тебя люблю, и я исправлюсь. Я смогу остановиться.

Я колебалась. Мне было стыдно говорить, и Вик это заметил.

– Докажи, – произнес он. – Скажи правду. Будь честным. Ты убивал людей? Убивал?

– Не убивал. Я поглощал. Усваивал. Они все живут. Во мне.

– Убивал, убивал, – настаивал Вик. – Присваивал их память. Их знания о мире. Лучше добром согласись, Борн. Это для твоего же блага. Давай я разберу тебя на части. Ты же сам все знаешь. Иначе однажды ты станешь хлеще Морда.

Имело ли значение то, что Борн испытывал противоречивые чувства? Что он не хотел убивать? Может быть. Однако по некоторым, почти незаметным изменениям во внешности Борна я со страхом поняла, что нам не удастся убедить его умереть. Он ни за что не согласится быть разобранным, а следовательно, пусть речь и идет о нашем выживании, мне предстоит трудный выбор, которого Вик никогда не поймет.

– Уходи, – сказала я. – Уходи и никогда сюда не возвращайся. Никогда.

Изгнание. Первое, что пришло мне в голову. Но разве у меня был иной выбор? Все остальное стало бы предательством Вика, предательством Балконных Утесов, а Борн принял это решение вроде бы легко. Хотя для меня оно стало самым тяжелым во всей моей жизни. Самым тяжелым.

Борн сделался цвета морской волны, его мягкая, просвечивающая поверхность отразила свет.

– Но я вас люблю, – сказал Борн. – Вы – моя семья.

– И я люблю тебя, Борн, – искренне ответила я. – Но это ничего не изменит.

Может быть, воспоминаний о любви будет достаточно, может быть, времени, которое мы провели вместе, будет довольно. Однако внутри я уже содрогалась, все во мне вопило при одной мысли о предстоящем.

– У меня нет дома, – сказал Борн.

– Я знаю.

– Мне не с кем будет разговаривать.

Это было уже почти невыносимо, но я должна была вынести все.

– Борн, – сказала я, – ты должен уйти ради нас. Если ты действительно нас любишь. Я знаю, тебе тяжело, но это ради нашей безопасности.

А зачем же еще он переехал? Почему сказал мне тогда, что не может остановиться? Почему в последние недели проводил со мной всего лишь по одному-два часа в день? Он знал. Он все прекрасно понимал. Он был убийцей.

– Я ведь никого не знаю, кроме вас, – произнес Борн, и его слова болью отозвались в моих костях, сердце и голове.

Я никогда больше не встречу никого, похожего на Борна. Даже если встречусь с самим Борном, все будет не так, как было в Балконных Утесах, где мы бегали по коридорам, пробивали дыры в стенах, шутили и смеялись, а я учила его новым словам, которые он перебирал в памяти как драгоценные жемчужины, повторяя снова и снова, пока не начинал понимать их лучше меня.

– Там тебе будет лучше, – соврала я. – Все не так плохо, как тебе сейчас представляется, – соврала я во второй раз.

Вик хранил молчание. Он не был частью нашего мирка, но знал, когда стоит говорить, а когда – нет.

– Увижу ли я тебя вновь, Рахиль? – спросил Борн.

– Конечно, мы еще увидимся, Борн. Непременно увидимся.

Борн опять изменился. Только я одна могла увидеть эти изменения, и хотя для меня было бы трудно объяснить кому-то, в чем они заключались, я понимала, что они означают стоическое приятие неизбежного.

Он спустился с потолка и стал похожим на того Борна, которого я давно знала, который жил в моей квартире и которого я когда-то приняла за растение.

Он подошел ближе. Встал рядом со мной, и я не отстранилась. Коснулся моего лица толстым мягким щупальцем. Хоровод глаз. Тело, похожее на вазу или кальмара. Мерцающие краски выражали теперь уверенность и смелость, но я видела, что он просто пытается меня успокоить, и это поколебало мою решимость, заставило усомниться. Действительно ли он – чудовище, убийца, способный поглотить нас или, в исполнение ультиматума, убить и завладеть Балконными Утесами?

– Так я пойду, – сказал Борн. – Там мне будет лучше. Не волнуйся за меня. Со мной все будет хорошо. Я никогда не забуду тебя, Рахиль. Я тебя не забуду.

И он двинулся мимо меня, прочь из зала, а я упала, сраженная горем, не в силах принять случившееся, и не позволяла Вику ко мне приблизиться. Наша осада изнутри закончилась. Похоже, вообще все закончилось.

Борн ушел.

Что я нашла в жилище Борна

Я была совершенно раздавлена уходом Борна. Превратилась в корабль, который слепо и бесчувственно бьется о рифы. Натыкалась на стены, мебель. Все сделалось как в тумане. Я хотела наказать себя за случившееся. Наказать, а потом найти Борна и объяснить ему, что я имела в виду совсем другое, что мы сможем перевоспитать его, погасить его агрессивные импульсы, что он сам сумеет перебороть их, и все-все у нас будет хорошо.

Однако ничего подобного я не делала. Только лежала, скрючившись, на кровати, и ревела, пока от слез не становилось больно. Я хотела этой боли. Мне было уже не важно, что со мной будет. Морд мог бы выкопать меня и проглотить, как муравья, и какая-то часть моего «я» была бы ему только благодарна. Но оставалась и другая часть Рахили, которая уже шесть лет прожила в городе и, терпеливо стоя за сценой, подсказывала: разберись во всем прямо сейчас, разберись немедленно, иначе со временем оно тебя убьет.

Через несколько часов – дней? веков? – я очнулась и отправилась к Вику. Оказалось, нам почти нечего сказать друг другу, разговор вышел скомканным, я не могла поднять на него глаз, как если бы мы стали другими людьми, ведшими иные разговоры, и я не знала, с кем разговариваю. Требовалось срочно начать инвентаризацию наших встреч за последние несколько месяцев, чтобы определить, где был Вик, где – я, а где – Борн. Потом мы будем воспринимать эти разговоры как реквием, потому что не имели права требовать отчета друг от друга, и бесполезно было потом рассуждать, что мы хотели только поддержать историю, повествующую о нашей любви и дружбе, и ничего кроме этого.

Прошло время, и вновь проснулся инстинкт, позволявший мне распознавать ловушки и ставить их самой. Этот инстинкт привел меня в квартиру Борна, чтобы, с одной стороны, удостовериться, что он действительно ушел, а с другой – ее обыскать. Я вошла туда медленно и с опаской, я была настолько выпотрошена, что уже ничего не чувствовала, разве что подсознательно ожидала найти Борна дома.

Однако Борн действительно ушел, почти ничего после себя не оставив. Впрочем, у него и было-то немного. Три мертвых «астронавта» продолжали висеть на крюках, но у них больше не было надо мною власти; напротив, теперь эта троица казалась мне старыми приятелями, Борн все-таки приучил меня к зрелищу их скелетов.

Осталось только барахло в шкафу. Одежда, куча чужой одежды всех фасонов и размеров, в основном ношеная, драная и в крови. Кое-какие вещи я узнала – они были собраны в других квартирах Балконных Утесов, другие – нет, и большая часть последних, должно быть, принадлежала тем, кого Борн «поглотил». В шкафу было около полусотни рубашек. Как минимум.

В самом низу, под ворохом разномастных штанов, нашелся толстый ежедневник с буквой «Б» на обложке. Ежедневник как ежедневник, старый, в «лисьих» следах бурой плесени. Наверное, Борн где-то его откопал, чтобы повторно использовать. Замочек был на запоре, но в нем торчал крошечный ключик. Я долго смотрела на него, прежде чем открыть. Смотрела, смотрела и не могла отвести глаз, пока все не начало расплываться, уходя в небытие. Я догадывалась, что если прочитаю записи Борна, то впоследствии очень об этом пожалею. Но ведь я была Рахилью-мусорщицей, а передо мной лежала особенная добыча, необходимая мне, потому что я опустела и искала отгадок.