Джефф Вандермеер – Борн (страница 36)

Большая часть дневника была написана на языке, которого я не знала, тогда как заглавная страница представляла собой первые, робкие попытки освоить письмо.

Мое имя – Борн.

– Мое имя не Борн. Это то, как Рахиль меня назвала. Борн – это слово означает, что тебя породили, хотя сам ты об этом никогда не просил.

Мое имя не-Борн, я прибыл сюда на теле Морда, и не важно, что говорит Рахиль.

– Я не прибыл сюда на теле Морда.

– Я запутался в его шерсти. (Кто меня запутал?)

– Откуда я сюда прибыл?

Мое имя не-Борн.

Я не прибывал сюда на теле Морда, но я – человек.

– Я не человек. Я не человек. Я не человек.

– Рахиль называет меня «он». Я – «он», «она», оба сразу или ни то ни другое?

– Я – личность.

Плохой. Плохой.

Прекрасный.

Я прибыл сюда с далекой звезды.

Я прибыл сюда с Луны, как мертвые астронавты.

Я был создан Компанией.

Я был создан кем-то.

Я не по-настоящему живой.

Я робот.

Я личность.

Я оружие.

Я (не) разумен.

Я имею девять органов чувств, тогда как Рахиль только пять. Я могу сделать глаза, когда захочу, а Рахиль – нет. Если она потеряет свои глаза, то будет слепой. Если я потеряю глаза, то все равно буду видеть.

Я не знаю, когда я тот, кем они хотят меня видеть, а когда я – это я. Лучше, когда я «хороший». Так безопаснее.

Плохой. ПЛОХОЙ.

Борн прибыл с далекой звезды. Борн прибыл из далекой Компании. Борн не может прекратить есть. Борн не может прекратить убивать. Борн не думает об этом, как об убийстве, но это, очевидно, именно оно. Должно быть, это убийство.

БОРН ДОЛЖЕН ПРЕКРАТИТЬ УБИВАТЬ. ПРЕКРАТИТЬ ТИСКАТЬ. БОРН ДОЛЖЕН ПРЕКРАТИТЬ БЫТЬ БОРНОМ. БОРН ДОЛЖЕН ЕСТЬ ТО, ЧТО УЖЕ УМЕРЛО, КАК НОРМАЛЬНАЯ ЛИЧНОСТЬ.

Что, если я – одинок?

Что, если я – бессмертен?

Что, если меня никто не создавал?

Там все было как на ладони. Все, что я сделала, чтобы помочь ему, и все, что я сделала, но это не помогло. Все, что я сделала, чтобы изменить его, и все, что я не сделала. Как сказал сам Борн, он пробирался в наши комнаты потому, что видел, как я залезаю в комнату Вика. Он стал притворяться мною и Виком, потому что не хотел, чтобы мы ругались, хотел, чтобы мы были хорошими. Увидел, как мы, волоча на себе свое прошлое, играли свои роли, и подумал: «Не будет вреда, если я сделаю то же самое».

Своим примером я учила его постоянно, даже в мелочах, даже не понимая, что учу. Учила самым своим незначительным поступком, а не только во время уроков. Я учила его всей своей жизнью, и мне очень захотелось вернуться в прошлое и кое-что там подправить. Например, не лазить в квартиру к Вику. Как бы мне хотелось, чтобы я сама была лучше.

«Рахиль не может защитить меня от Морда, а я не могу защитить ее от самого себя».

Борн различными путями говорил мне: «Я не могу остановиться». Не могу перестать расти, не могу перестать быть тем, кто я есть, не могу перестать убивать людей. А я только затыкала ему рот, игнорировала его, пытаясь представить все так, будто он был не тем, кем был в действительности, тем самым предавая его.

Потому что Борн был именно тем, кем он был.

Я не хотел уходить из квартиры Рахиль. Но я был должен. Иначе не знаю, что бы с ней сталось. Я продолжаю есть ящериц, но этого недостаточно. Может быть, если я буду жить самостоятельно, все наладится. Может быть, я обрету над собой контроль.

Особо отмечались дни, когда он выходил наружу и «мог сопротивляться» или «не мог сопротивляться». Он систематизировал признаки. Занимался самопознанием. Экспериментировал с заменителями. Но самой эффективной заменой было, как он знал, самое худшее, и он не мог, не мог остановиться и убивал людей, чтобы не убить меня. Он даже не мог ни с кем об этом поговорить, в итоге впав в отчаяние.

Борн рос, и росла куча рубашек в его шкафу.

Становление… но чего? И где… начало?

Он был еще более одиноким, чем мне представлялось. И куда более отчаявшимся. По-другому не назовешь. Хуже всего оказались те записи, в которых Борн выражал мне «благодарность». Какой хорошей я с ним была, сколькому его научила, сколькому он научился, как он «никогда-никогда» меня не забудет, словно предчувствовал, что однажды его изгонят из Балконных Утесов.

Найденное в квартире Борна не принесло мне облегчения. Но я считала, что и не заслужила его.

Неделю спустя я увидела Борна. Издалека, в сумерках. Наше затворничество продолжалось, но я вышла на балкон взглянуть на прекрасную грязную реку и порожденные ею тени. Мне было спокойно. Вик потихоньку выздоравливал.

Далеко-далеко внизу я увидела саму себя, бегущую по речному берегу. Я бежала по каменистой земле свободно и легко. Я там была не совсем собой, в любом случае я стояла на балконе, следовательно, там внизу был Борн.

Я даже не думала, что выгляжу такой хрупкой и изящной. Не догадывалась, что Борн так горячо меня любит.

Честно говоря, от одного взгляда на него мое сердце опять защемило, и на один мимолетный, незабываемый миг я почувствовала, что это я бегу вдоль реки, увидела мир глазами Борна, будто и не стояла наверху на балконе.

Ощущение тут же прошло, а Борн, словно зная, что я за ним наблюдаю, сделался вновь самим собой, и я увидела странных зверей, бегущих следом. Маленьких лисиц, кроликов и тех, кто был только похож на лисиц и кроликов.

Я попыталась убедить себя, что Борн стал частью этого города, но утрата была слишком свежа, чтобы думать о нем просто как еще об одном препятствии, угрозе или возможности. Я никогда бы так не смогла.

Вначале я решила, что те животные на него охотятся, но нет, вскоре стало ясно: Борн их ведет. Каким-то образом он руководил ими. Всеми этими забытыми и отверженными существами, на которых город не обращал внимания.

А река продолжала свое движение, унося нас всех вместе с собой.

Часть 3

Что они отняли у Морда и у нас

Через несколько дней после изгнания Борна Морд потерял способность летать. Вероятно, те, кто лишил Медведя этой способности, надеялись застать его врасплох в полете над городом, на то, что он рухнет вниз и издохнет в море собственной крови. Однако этого не произошло. Просто однажды утром Морд проснулся и не смог взлететь. Почувствовали ли мы облегчение? Наверное, но одновременно это стало неким знамением, знаком в череде других знаков, что вещи, от которых все мы зависим, начали меняться.

Морд во всем своем апокалиптическом меховом великолепии восседал посреди бетонной автостоянки, окруженный сопящими, рычащими, хрюкающими последышами, и не мог взлететь. Не мог больше летать, парить и реять в небе, как ни старался. И сколько же было недоумения в его рыке, сколько вопросов в его пыхтении! А затем над городом разнесся громоподобный рев, яростный вздох возмущения. Морд разучился летать, и где-то в городе рухнула по крайней мере дюжина различных культов, а их приверженцы – в смятении разбежались или покончили с собой. Бог перестал быть Богом. Бог принужден был ходить по земле как простой смертный. Бог утратил то, что делало его Богом, исчезла вера, что он будет отныне и вовек, и для многих это стало ударом.

Тем не менее Морд попытался вновь вернуть себе божественный статус. Он рванулся в небо, но получилось только косолапо пробежаться, споткнуться и тяжело грохнуться на все четыре лапы, дробя дорожный бетон. Морд вытянулся во весь рост, каждый его мускул напрягся струной, он во что бы то ни стало хотел вернуться в небо… Так он стоял, а последыши кружили у его ног, хором растерянно рявкая свое «Мрррк-мррк».

Морд снова и снова предлагал себя небу, но каждый раз, что бы он ни делал, оно его отвергало. Он пытался взлететь, разбежавшись на всех четырех, осторожно спрыгнуть с трехэтажного здания, тут же обрушившегося от толчка его лап. Еще одна попытка, теперь уже разбежаться на двух задних лапах, тоже окончилась пшиком. Полдня Великий Медведь провел в тщетных потугах вернуть волшебство, восстановить технологию Компании, позволявшую ему поднимать его телеса к облакам. Но в итоге он пришел к тому, что диктовал инстинкт: принялся топтать развалины, сметая все на своем пути, разбивая дома и круша дымовые трубы, обламывавшиеся, как тонкие соломинки.

Все напрасно. Тогда Морд попытался достичь скорости отрыва, которой он никогда не обладал или попросту в ней не нуждался, но бухнулся обратно после нескольких прыжков, от которых у зрителей перехватило дыхание, потому что начинало казаться, что он все-таки отрывается от земли, что между его брюхом и землей появляется пустое пространство, что его лапы… Однако все это было лишь иллюзией, и он падал, иногда – весьма чувствительно, наверняка заработав себе массу ссадин и кровоподтеков, сравнивая с землей очередной забор или здание.

Иногда, появляясь из поднятых им облаков пыли, Морд пристально смотрел в сторону горизонта, как будто ища там ответ. Но по большей части он просто сидел, вроде бы смирившись с уменьшением своей силы. Сидел и размышлял, водя из стороны в сторону огромной башкой, с любопытством озирая свои владения: кто первым посмеет бросить вызов ослабевшему властителю? Выглядел Морд при этом так, словно его разум обуревали мысли об убийствах, потому что он распознал грядущее и был к нему готов. А еще он был похож на медвежонка, брошенного матерью на произвол судьбы посреди гигантской кучи костей, в которую превратился город.