Джефф Мариотт – Нарко. Коготь ягуара (страница 36)

– Я затрону это ненароком, – пообещал он. – Она даже не догадается, что вы спрашивали.

– Хорошо, – подвел черту Эскобар. – И пекись о ней и о моем сыне.

– Всегда.

И снова Тата села вперед, рядом с ним. Сонный Хуан Пабло растянулся на заднем сиденье. Агилар порадовался, что ребенок не услышит беседы, но никак не мог измыслить удачный способ поднять тему. Предпринял пару неуверенных попыток, потом махнул рукой. Скажет Эскобару, что она принесла обет вечной верности и свято блюдет клятву. Эскобар ни за что не спросит ее о беседе, на деликатности которой настаивал сам, чтобы не выяснилось, откуда уши торчат.

И словно прочитав его мысли или чувствуя себя неуютно из-за затянувшегося молчания, она затронула собственную тему.

– Я знаю, что вы утратили жену, – сказала она. – Ужасно сожалею об этом. А как ваша остальная семья? Поведайте мне о ней.

– Да говорить-то почти что не о чем. Моя мать чинит людям одежду. Шила одежду мне, когда я был маленький, но никогда не считала себя такой мастерицей, чтобы шить для чужих людей. Но если у кого-то лопнул шов, нужна заплатка или удлинить брюки, все такое, она может это сделать, и никто и не догадается, что вещь из починки. Иногда она еще продавала лотерейные билеты, чтобы заработать чуточку больше, но и только. Отец – сапожник. Может восстановить пару ботинок почти из ничего. Словом, они оба чинят вещи, которые людям нужны, но изнашиваются или портятся, и делают это дешевле, чем обошлись бы новые. До сих пор еще ни разу не смотрел на это под таким углом.

– Похоже, они хорошие, работящие люди.

– Они такие. Они были добры ко мне.

– Мои тоже такие были. Простые, добрые люди.

– Часто вы с ними видитесь? – поинтересовался Агилар.

– Отца не стало. С матерью – изредка. Отец никогда не одобрял Пабло, но мать предпочла позволить мне принимать решения за себя. А у вас как? Видитесь со своими?

Он не виделся с ними целую вечность. Со дня похорон Луизы и высказываний отца. Посылал им деньги и подарки, но не прилагая никаких писем или хотя бы записок.

– Нечасто, – сказал.

– Надо бы вам повидаться. Как только устроимся на ранчо. Это недалеко от Медельина. Попросите у Пабло пару дней, чтобы навестить их. А хотите, я попрошу за вас.

Агилара встревожила мысль о том, что может подумать Эскобар, если его жена вдруг начнет просить для него отпуск.

– Нет, все в порядке. Спасибо. Я сам попрошу, незачем вам утруждаться.

– Это не труд, Хосе.

– Все равно, лучше, если я попрошу сам. Я попрошу, обещаю.

– Ладно. Даю вам два дня после того, как мы въедем. Если к тому времени не попросите, я сама попрошу.

– Попрошу, – повторил Агилар. Sicarios, как он заметил, частенько не решаются просить дона Пабло о специальных одолжениях. Видел он и то, как Тата берет это на себя, будто понимая, что ей сойдет с рук многое такое, что мужчинам бы не сошло. Но Эскобар выложил Агилару свои подозрения, и он не хотел делать ничего такого, чтобы навлечь эти подозрения на себя.

– Два дня. И все.

Заселение оказалось не менее грандиозным предприятием, чем переезд. У Эскобара были владения по всей стране – некоторые немногим более, чем временные логова, откуда он может улизнуть в два счета, если к нему протянет руку закон или явятся вражеские профессионалы. Но когда он планировал пожить какое-то время на месте, с семьей и изрядной частью своей организации, это смахивало на передислокацию целой армии. Нужно было разгрузить грузовики, найти место для всех и вся.

Это ранчо разместилось на холмах над Медельином. Участок значительно меньше, чем Наполес, всего с несколькими домами и большим амбаром. Почти всю территорию занимало открытое пастбище, где пасся длиннорогий скот. Воздух благоухал коровами утром, в полдень и ночью.

Агилар не знал, хочет ли свидеться с родителями. Но обещал Тате. И пару дней понюхав скотину, созрел для перемен. Попросил у Эскобара разрешение – уже заверив его, что Тата ему верна безоглядно, – и Эскобар отпустил его.

Так что он поехал вниз по холму в город. С виду его прежний район ничуть не переменился. По-прежнему смердит нечистотами и бумажной фабрикой. Вдоль главной улицы выстроились те же магазинчики, те же домишки на улицах позади. Даже старик Педро, алкоголик, сидит на обычном месте – на скамейке перед мясной лавкой. Не скажешь даже, вставал ли Педро с нее вообще или прирос к ней.

Ничего не изменилось и на подходе к дому родителей. Деревья вдоль улицы все так же одеты листвой, клумбы цветут перед теми же домами, что и всегда, а дома, давно просившиеся на слом, как-то ухитрились устоять, но все в том же плачевном состоянии.

Дом его родителей занимает место где-то посередке между теми и другими – ни у кого нет ни времени, ни сил сажать цветы и ухаживать за ними, но дом стоит крепко. Нуждается в покраске – некогда голубой, теперь выцвел до блекло-серого, но сохранил конструктивную целостность. Почти весь ремонт дома отец Агилара делал самостоятельно. Это как чинить обувь, говорил он время от времени, только в большем масштабе. Принцип тот же: чтобы владельцу внутри было тепло и сухо, как бы ни лютовала непогода снаружи.

Припарковав машину, Агилар несколько минут просидел за рулем. В багажнике лежал чемодан на случай, если он задержится здесь на несколько дней, но сразу же тащить его с собой Агилару не хотелось. Никто его не приглашал. Неизвестно даже, дома ли они и нет ли у них каких-нибудь других планов. Вот разве что дома они всегда, и никаких планов, кроме работы, не имели никогда. Нет ни малейших оснований предполагать, что внутри дом изменился сильнее, чем снаружи. И вообще, уже почти шесть; мать готовит ужин, а отец ворчит, что приходится ждать.

Наконец Агилар сказал себе, что хватит мешкать. Они его родители и будут рады его видеть. Его тепло встретят, быть может, захотят закатить шикарный обед и чтобы он задержался, сколько сможет. Оттягивать нет смысла.

Выбрался из машины, оставив чемодан пока в багажнике, и направился к передней двери. Она была заперта, и пришлось постучать. Через какое-то время за дверью послышалось ворчание, потом она открылась, и на пороге показался отец. Он изменился – выглядел старше, щеки ввалились, волосы поседели и поредели. На носу и щеке виднелись следы ваксы.

– Привет, пап, – сказал Агилар.

– А, это ты, – обернувшись, отец крикнул вглубь дома: – София, это наш парень!

И глядел на Агилара без всякого выражения, не проронив ни слова, пока она не подошла к двери.

– Уйди с дороги, Хильберто, – сказала она. – Дай мне увидеть сына.

– Привет, мама.

Она протиснулась мимо мужа с распростертыми объятьями и заключила в них Агилара. От нее пахло перцем чили, который она, наверно, жарила почти все утро, а сама она была мягкой и теплой.

– Как хорошо тебя видеть! – промолвила. – Тебя не было так долго!

– Рад тебя видеть, мама, – проговорил Агилар. – И тебя, папа.

– Можете уж зайти внутрь, – проворчал отец. – И так ужин запаздывает.

– Я могу сводить вас куда-нибудь, – предложил Агилар.

– Глупости, – возразила мать. – Еды хоть отбавляй. И Хильберто не прав, вовсе не запаздывает, потому что ты еще не подоспел. Будет готово, глазом не успеете моргнуть.

– Я не хотел доставлять хлопот.

– Тогда мог бы сперва позвонить, чем являться прямо к ужину.

Мать крепко двинула мужа по руке.

– Хильберто! Это твой единственный сын! Он взрослый мужчина, серьезный человек. Офицер полиции. Относись к нему с уважением.

Не выпуская Агилара из рук, втащила его внутрь и пинком закрыла дверь.

– Я больше не в полиции, – сообщил он, следуя за матерью по тесному коридору в маленькую кухоньку и вдыхая родной запах.

– Значит, с этим гангстером? – вопросил отец. – Ты читаешь «Диарио»? Слыхал, что эти душегубы убили ее редактора Осорио?

Лгать родителям Агилару не хотелось. Но и говорить правду тоже. Когда отец упомянул об убийстве, ему вспомнилось, как он видел Змееглаза в последний раз – истекающего кровью на улице, но еще живого, не отрывающего умоляющего взгляда от Агилара. Можно ли было ему помочь? Возможно. Но пули наемников прошили ему спину и грудь; тяжелые повреждения внутренних органов гарантированы. Уповать можно было лишь на экстренную медицинскую помощь, а под непрестанным огнем наемников об этом нечего было и думать.

Смерть Осорио его нимало не тревожила. Бросая вызов дону Пабло, тот понимал, что берет свою жизнь в собственные руки. Змееглаз это тоже понимал, но он лишь делал свое дело. Осорио искал славы, пытался раздуть собственную значимость, связавшись с картелем.

– У Осорио была уйма врагов, – сказал Агилар. – Он наживал их всю свою карьеру. Нельзя винить за это дона Пабло.

– А я виню. Кто ж еще мог атаковать его подобным образом? Погибли еще и семеро невинных посторонних – на улице и в соседних домах, не считая Осорио и его телохранителей.

Об этом Агилар не слыхал. Оскар предупредил их о том, что называл «сопутствующим уроном». Они отмахнулись от его обеспокоенности. Эскобар хотел, чтобы Осорио не стало; все, кто мог при этом пострадать, просто путались под ногами. Сев за кухонный столик, он пожал плечами:

– Что ж, не повезло им.

– Значит, и смерть Луизы была просто невезением?

А в самом деле? Монтойя и остальные атаковали ресторан, чтобы устранить врага Эскобара. Агилара ее смерть ранила в самое сердце, и Монтойя расплатился за нее полной мерой.