Джефф Грабб – Камигава: Рассказы (страница 22)
Он знал, что ему следовало сразу позвать остальных, невзирая на комендантский час. Но он не мог удержаться. Сокровище было в его руках, так как же он мог не насладиться им? Спустя секунду, после того, как дверь в его комнату захлопнулась за его спиной, он уже читал. С каждым пожелтевшим словом, он чувствовал, как его глаза едва ли не физически влеклись все ниже по страницам, впитывая и переваривая каждый новый кусок тайных знаний. Были моменты, когда он хотел поднять глаза, перевести дыхание, пододвинуть лампу. Но его внимание было приковано к страницам, перетягиваясь от свитка к свитку, словно карп, извивающийся на конце лески с острым металлическим крючком.
Каджия вдруг осознал, что он шепчет, его губы повторяли волшебные слова, выведенные перед его глазами. Он не помнил, когда он начал произносить их, но его рот уже пересох, так что, должно быть уже прошел… час? Больше? Сколько он уже сидит здесь, непрерывно читая? Видел ли он проблески первых солнечных лучей в окне? Он не знал. Он не мог повернуться и посмотреть. Ни на дюйм, ни на мгновение. Не мог оторваться от песни древних слов.
Он шептал, и в его голове расцветали образы времен, давно позабытых смертными, когда сами ками еще ходили по планете. Все больше слов лилось из его уст, и возникало все больше образов, о величественных кристальных дворцах, ласкавших небеса, огромных чудовищах, бурлящих пламенем и ужасом, о бестелесных глазах, колышущихся на морях шелковых вод, наблюдая и выжидая чего-то такого, от чего у него холодела спина. Еще больше слов. Сегодняшний мир. Война, кровь, слезы. Великое преступление, родительская скорбь.
Тень, которую он не видел, но которая затмила его глаза, увеличивалась и клубилась в комнате.
Жаждущая, алчущая, непрерывно ищущая. Ярость, скорбь, печаль. Его сердце едва ли не разрывалось в разные стороны, долг и судьба разделились перед ним, словно шелковая ткань.
Лишь тогда взгляд Каджии оторвался от свитков.
Существо, парящее перед ним, было в буквальном смысле несказанным. С каждым морганием, казалось, оно меняла свою форму. В одно мгновение, оно было клубящимся комом чистой, безликой энергии, в следующее, у него появлялось рычащее кошмарное лицо. Оно было темным. Оно было светлым. Оно было всем. Оно было ничем. Оно было вокруг него, над ним, под ним, за ним, в нем самом, проникая в его душу, взирая в бездну его сердца и смеясь над тем, что оно там находило… Разум Каджии ощущался плотным и тяжелым, словно в его мозге рождался чих. Он обнаружил, что не чувствует желания закричать или сбежать; он просто сидел, и наблюдал за танцующим силуэтом, с нетерпением ожидая увидеть очередную его жуткую форму.
Ками, наконец, начал стабилизироваться, сгущаясь в перепончатокрылое…
Все это время Каджия туманно осознавал, в какой опасности он находился. Нападет ли ками? Унесет ли его куда-то? Или просто уничтожит силой одной лишь мысли?
Когда Товазу, наконец, начал действовать, он не сделал ничего из перечисленного.
Он сделал нечто худшее.
Он заговорил.
Для Азами Озу, старшего библиотекаря Минамо, это был очередной насыщенный день: постоянные проблемы с ками, постоянные проблемы с учениками, преподавание.
В придачу этот юный Каджия и его друзья.
Она прекрасно знала, что они ее ослушаются. Поэтому-то, и были помещены древние тексты в главном ярусе библиотеки. Буд-то у нее не было бесконечного числа более безопасных мест, чтобы их спрятать! Но она знала, что со временем, явится кто-то, кто удовлетворит Несказанного.
Естественно, друзья Каджии были встревожены. Они пришли к ней ранее, этим утром, в поисках его. Они явно не поверили ей, когда она сказала, что отчислила его. Она была бы разочарована, если бы они купились на это.
Они еще могут доставить проблем. Но, с другой стороны, они могут также стать следующими, кто встретится с Несказанным. Лучше подождать и посмотреть.
Азами оказалась в катакомбах, вытесанных в глубинах парящего острова, на котором возвышался главный корпус Минамо. Она моргнула, встревожившись; она пришла сюда из библиотеки, прежде чем осознала, куда ее ведут ноги. Но так и должно было быть; это же была одна из ее обязанностей.
В первой камере был заключен юноша (нет, к этому времени, уже мужчина), который провел здесь долгие пятьдесят лет, хотя она была уверена, что у него уже давно не было ни малейшего представления о времени. То же касалось и девушки (женщины) в следующей камере. В третьей же, чью дверь она оперла, сидел кто-то новенький, самая яркая надежда, которую видела Азами за долгие годы.
Каджия сидел в углу, дрожа, его глаза метались повсюду, словно наблюдая за полетом комара. Он постоянно шептал на том же забытом, гортанном языке, что и другие. Магические обереги оберегали ее разум (в отличие от стражников, приведших Каджию сюда из его комнаты, он они поправлялись, хоть и медленно), а также не давали ей услышать или разобрать их бормотание. От одной этой мысли у Азами сжималось сердце.
Когда Настоятель Хисока спросил ее, может ли она что-нибудь сделать для этих несчастных, конечно же, она солгала. Она могла вызвать разработанное лично ею заклинание с эффектом забывания, и со временем эти трое бы вернулись к здравому рассудку. Но это также бы стерло все знания, которыми наделил их Товазу. А это была бы еще большая трагедия, чем трое умалишенных, запертых здесь.
Согласно ее исследованию, Товазу, несмотря на свое ревностное отношение к своему наследию, был, все же, ками знаний. И даже он знал, что как только началась Война Ками, появилась возможность, хоть и ничтожная, что его вид может прекратить существовать. Тогда мудрость веков будет навсегда утрачена. Она могла лишь представить, что его скорбь от этой мысли была столь же сильной, как и ее собственная. Поэтому он стал выискивать смертных с умом и любопытством, для сохранения и охраны наиболее древних тайн ками. К сожалению, невежественный смертный разум был неприспособлен к содержанию этого наследия, не говоря уже о древнем языке ками – и неизбежно скатывался в безумие. Глупые даймё казнили большую часть ранних «учеников» Товазу, но она знала, где пролегала ее судьба, когда осознала, что первые его две жертвы находились прямо здесь, в ее руках.
А теперь и третий. Скоро, через этих троих, она отыщет способ расшифровать слова Товазу, не сходя с ума. В тот день, Война Ками будет выиграна. Ненужная бойня прекратится. И она… она будет оправдана за все. Это будет действительно славный день.
А до тех пор, учеников, не говоря уже о самом Хисоке, придется держать во тьме неведения. Азами вздохнула, размышляя, бывали ли подобные дни у Лорда Конды. Это был тяжкий груз, в одиночку искать истину. Но все же, некоторыми вещами делиться не следовало.
Она заперла дверь, оставив Каджию бормотать себе под нос в полной темноте.
Миссия слуги
Jay Moldenhauer-Salazar
- Такая милашка, - прохрипел Музан. Его толстый большой и указательный пальцы держали Чернильные-Глаза за подбородок. Четырехпалая рука огра без труда могла раздавить ее хрупкий череп, и эта мысль ненадолго мелькнула в его глазах, когда он придвинул ее лицо поближе. От его зловонного дыхания, шерсть Чернильных-Глаз встала дыбом, оно пахло мясом, кровью и вином. – Такая милая, и такая жестокая.
Чернильные-Глаза, не мигая, смотрела в глаза огра.
- Ах, как ты меня дразнишь, сладкая, - продолжал Музан. – Я нашел тебя в болоте одну, изгнанную твоим собственным крысиным племенем. Ты явилась ко мне холодная и голодная, теперь ты сытно накормлена падалью, согрета работой, больше не одна. Ты бы сдохла без меня, маленькая крыска. – Огр зловеще захохотал.
- И все же, любишь ли ты меня за это? – хватка за подбородок Чернильных-Глаз стала болезненной. Под давлением слышался хруст кости. Кожистое лицо огра серовато-лилового цвета заполняло все поле ее зрения. – Я создал тебя такой, какая ты есть, и не получил за это никаких проявлений благодарности. Ты лишь жалкая негодница, моя сладкая незуми, неблагодарная, безответная, жестокая негодница.
От рывка его руки, Чернильные-Глаза отлетела во тьму. Она ударилась о стену спиной, затем головой, и, обмякнув, сползла на холодный пол. Шатаясь, она поднялась на колени.