Джанни Родари – Джельсомино в Стране Лгунов (страница 7)
— Глупышка, — сказал Цоппино, — чего же ты пугаешься? Что ты кот, а не собака?
— Пожалуйста, без оскорблений! Хватит с нас и того, что мы вообще тебя слушаем. Еще неизвестно, кто ты такой.
— Я такой же кот, как и вы!
— Собака ты или кот, а помяукать я бы не отказался.
— А ты попробуй! — не отставал Цоппино. — Тебе понравится! Во рту станет сладко, как…
— Как от молока, что дает нам тетушка Панноккья?
— Во сто раз слаще!
— Пожалуй, я бы попробовал… — сказал самый маленький котенок.
— Мяу, мяу, мяу! — соблазнял их Цоппино. — Смелее, братцы коты, учитесь мяукать!
И тут Ромолетта, смеявшаяся до слез, вдруг услышала, как самый маленький котенок робко мяукнул. Второй кот поддержал его, затем к ним присоединился третий кот. И вскоре уже все семеро котов тетушки Панноккьи замяукали, словно семь расстроенных скрипок, а Цоппино громче всех.
— Ну как?
— И в самом деле сладко!
— Слаще, чем молоко с сахаром!
— Тише! — смешалась Ромолетта. — Еще разбудите тетушку Панноккью. Пойдем, Цоппино!
Но было уже поздно. Тетушка Панноккья проснулась и уже стояла в дверях кухни. Щелкнул выключатель, и все увидели счастливое, мокрое от слез лицо старой синьоры.
— Кисаньки вы мои! Наконец-то! Наконец-то вы замяукали!
Цоппино и Ромолетта были уже во дворе. А семеро котов сначала растерялись, не понимая, что означают два ручейка, текущие по щекам тетушки Панноккьи, а потом замяукали еще громче и один за другим выскочили на улицу.
Тетушка Панноккья, утирая слезы, вышла вслед за ними.
— Умницы! Вот умницы! — повторяла она в волнении.
И коты отвечали ей:
— Мяу!
Но был у этого редкостного спектакля еще один никому не видимый зритель, синьор Калимеро, хозяин дома. Это был жадный, гадкий и противный человек. Чтобы получать с жильцов побольше денег, он сдавал внаем весь дом до последней комнаты, а сам ютился на чердаке. Синьор Калимеро не раз уже запрещал тетушке Панноккье держать в доме животных, но старая синьора, разумеется, не обращала на этот запрет никакого внимания.
— Я плачу за квартиру, — говорила она, — и плачу немало! Значит, я могу приглашать к себе кого угодно!
Добрую часть своего времени синьор Калимеро проводил у окошечка на чердаке, подсматривая оттуда, что делают другие. Поэтому-то он и увидел в тот вечер котов, которые мяукали, и услышал, как тетушка Панноккья громко хвалит их за это, без конца повторяя:
— Вот умницы! Вот молодцы!
— Дожили! — возмутился синьор Калимеро, потирая руки. — Вот зачем эта старая ведьма шатается по городу и подбирает бездомных котов. Она учит их мяукать! На этот раз я покажу ей! Я сообщу об этом кому следует!
Он закрыл окошечко, взял перо, бумагу и чернила и написал:
«Синьор главный министр! Происходят неслыханные вещи, подвергающие терпение горожан тяжелым испытаниям. Синьора тетушка Панноккья сделала то-то и то-то, и так далее и тому подобное».
И подписался:
«Друг лжи».
Затем он вложил письмо в конверт и побежал к почтовому ящику. А возвращаясь домой, он словно на беду увидел и Цоппино с Ромолеттой, которые проделывали то, за что тетушка Панноккья наверняка прочитала бы им еще десяток глав из своей книги.
Цоппино, как вы уже знаете, время от времени испытывал невыносимый зуд в передней лапке, избавиться от которого он мог, лишь написав что-нибудь на стене. И в этот момент он как раз «лечил» свою лапку, а Ромолетта смотрела на него с завистью, потому что в кармане у нее не было ни кусочка мела. И никто из них не заметил синьора Калимеро.
Он же, едва увидев их, сразу заподозрил что-то неладное, притаился в подворотне и смог таким образом без всяких помех прочесть новое заявление Цоппино, которое гласило:
В ТОТ ДЕНЬ,
КОГДА КОШКИ НАЧНУТ МЯУКАТЬ,
КОРОЛЮ ДЖАКОМОНЕ НЕСДОБРОВАТЬ!
Не успели Цоппино и Ромолетта уйти, как Калимеро, потирая руки, поспешил домой и настрочил министру еще одно послание:
«Ваше превосходительство! Спешу донести, что авторы оскорбительных для нашего королевства настенных надписей живут у синьоры тетушки Панноккьи. Это ее племянница Ромолетта и одна из тех собак, которых она держит у себя, чтобы вопреки всем законам нашей страны обучить их мяуканью. Уверен, что вы соблаговолите пожаловать мне обещанное вознаграждение в сто тысяч фальшивых талеров.
Калимеро Денежный Мешок».
Тем временем в соседнем переулке Цоппино озабоченно рассматривал свою лапку, которая опять заметно укоротилась.
— Нужно найти какой-нибудь другой способ письма, иначе у меня скоро останутся только две лапки, — вздохнул он.
— Подожди-ка, — воскликнула Ромолетта, — как же я раньше не догадалась! Тут по соседству живет один художник. Его комнатка на чердаке никогда не закрывается на замок, потому что художник беден и не боится воров. Ты можешь пойти к нему и взять в долг какой-нибудь тюбик с краской или даже целую коробку. Пойдем, я покажу тебе дорогу, а потом вернусь домой, иначе тетушка Панноккья будет беспокоиться.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
в которой знаменитый художник Бананито оставляет кисти и берется за нож
В тот вечер художнику Бананито, что означает маленький Банан, никак не удавалось заснуть. Он сидел один-одинешенек у себя на чердаке, смотрел на свои картины и грустно думал: «Никуда-то они не годятся, к сожалению. В них явно чего-то не хватает. И если б не это «что-то», они были бы просто великолепны. Но чего именно в них не хватает? Вот загвоздка…»
В этот момент в окне появился Цоппино — он только что проделал изрядный путь по крышам, рассчитывая проникнуть в дом именно таким путем, чтобы не беспокоить хозяина.
«О, да мы еще не спим! — мяукнул он про себя. — Придется подождать. Художник о чем-то задумался — не буду мешать ему. А потом, когда заснет, возьму у него в долг немного красок, причем так тихо, что он даже не заметит. А пока посмотрю его картины».
То, что он увидел, необычайно поразило его.
«По-моему, — размышлял он, — на этих картинах явно что-то лишнее. Иначе это были бы вполне приличные картины. Но что же здесь лишнее? Пожалуй, слишком много ног! У этой лошади, например, целых тринадцать! Подумать только — а у меня всего три… Кроме того, здесь слишком много носов. На том портрете, например, сразу три носа! Не завидую этому синьору: если он схватит насморк, ему потребуется три носовых платка… Но художник, кажется, собирается что-то делать…»
Бананито действительно поднялся со скамейки.
— Может быть, добавить зеленых тонов? — проговорил он. — Да, да, именно зеленого здесь и не хватает!
Он взял тюбик, выдавил краску на палитру и принялся класть зеленые мазки на все картины. Он выкрасил в зеленый цвет и лошадиные ноги, и носы синьора на портрете, и даже глаза какой-то синьорины на другой картине, причем глаз у нее было шесть — по три на каждой стороне лица.
Потом Бананито отступил немного назад и прищурился, внимательно разглядывая результаты своей работы.
— Нет, нет, — вздохнул он, — видимо, дело в чем-то другом. Картины как были, так и остались никуда негодными.
Цоппино, сидевший на подоконнике, не услышал этих слов, зато увидел, как Бананито грустно качает головой.
«Могу поклясться, что он недоволен, — решил Цоппино, — не хотел бы я оказаться на месте этой шестиглазой синьорины. Когда у нее ослабеет зрение, ей не хватит денег на очки…»
Бананито между тем взял тюбик с другой краской, выдавил ее на палитру и снова принялся подкрашивать свои картины, прыгая вокруг них, как кузнечик.
— Желтого! — бормотал он. — Готов поспорить, что здесь мало желтого!
«Вот беда! — подумал Цоппино. — Сейчас он устроит из своих картин яичницу…»
Но тут Бананито бросил на пол и кисть и палитру и принялся в ярости топтать их ногами и рвать на себе волосы.
«Если он и дальше будет продолжать в таком же духе, — заключил Цоппино, — то станет как две капли воды похож на короля Джакомоне. Наверное, надо успокоить его… А вдруг он обидится? Да и кому нужны кошачьи советы… К тому же, чтобы понять их, надобно знать кошачий язык…»
Бананито наконец сжалился над своими волосами.
— Хватит, — решил он. — Возьму-ка я на кухне нож и изрежу все эти картины на мелкие кусочки. Видно, не родился я художником…
Кухней у Бананито назывался небольшой столик, ютившийся в углу. На нем стояли спиртовка, старый котелок, сковородка, тарелка, лежали вилки, ложки и ножи. Столик стоял у самого окна, и Цоппино пришлось спрятаться за цветочный горшок, чтобы художник не увидел его. Но даже если б котенок не спрятался, Бананито все равно не заметил бы его, потому что в глазах у него стояли крупные, как орех, слезы.
«Что он собирается делать? — размышлял Цоппино. — Берет ложку… Наверное, проголодался. Нет, кладет ложку и хватается за нож… Дело принимает серьезный оборот. Уж не собирается ли он кого-нибудь убивать? Кого-нибудь из своих критиков… Откровенно говоря, ему бы следовало радоваться, что его картины так ужасны. Ведь когда они попадут на выставку, люди не смогут сказать правды, все станут называть их великолепными, и он заработает кучу денег».
Пока Цоппино размышлял так, Бананито разыскал точильный камень и принялся точить нож.