Джанни Родари – Джельсомино в Стране Лгунов (страница 6)
— Ну вот, начинается, — проворчал Цоппино. — Думаю, что освободиться от этого зуда можно лишь одним способом: надо написать что-нибудь обидное для короля Джакомоне. Видно, если ты родился нарисованным на стене, тебе всю жизнь суждено и самому писать да рисовать. Правда, поблизости нет ни одной стены… А, была не была, напишу вот здесь!
И своей красной меловой лапкой он написал прямо на ноже гильотины:
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ЛЫС, И ЭТО — ЧИСТАЯ ПРАВДА!
Зуд прошел, но Цоппино с беспокойством заметил, что лапка укоротилась чуть ли не на целый сантиметр.
— У меня и так не хватает одной лапки, — в тревоге проговорил он, — если я и вторую истрачу на свои литературные упражнения, как же я буду ходить?
— Ну, а пока что я помогу тебе! — раздался за его спиной чей-то голос.
Будь это только голос, Цоппино мог бы задать стрекача. Но у обладателя голоса оказалась еще и пара крепких рук, которые цепко ухватили его. Голос и руки принадлежали пожилой синьоре двухметрового роста, тощей и суровой…
— Тетушка Панноккья!
— Я самая, — прошипела старая синьора. — И тебе придется отправиться со мной. Я покажу тебе, как воровать ужин у моих котов и писать мелом на стенах!
Цоппино безропотно дал завернуть себя в плащ, тем более что в воротах дворца появились полицейские.
«Хорошо еще, что тетушка Панноккья пришла раньше, — подумал Цоппино. — Лучше угодить в ее плащ, чем в лапы Джакомоне».
ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой Цоппино дает уроки мяуканья
Тетушка Панноккья принесла Цоппино домой и пришила его к креслу. Да, да, взяла нитку с иголкой и пришила, точно он был рисунком для вышивания. И, прежде чем отрезать нитку, она сделала двойной узел, чтобы не разошелся шов.
— Тетушка Панноккья, — сказал Цоппино, стараясь с юмором отнестись к происходящему, — вы бы хоть взяли синюю нитку, она больше подойдет к моей расцветке. А эта оранжевая просто ужасна: она напоминает парик короля Джакомоне.
— Не будем говорить о париках, — отвечала тетушка Панноккья, — гораздо важнее, чтобы ты сидел смирно и не улизнул от меня, как вчера вечером. Такие коты, как ты, встречаются не часто, а от тебя я жду многого.
— Я самый обыкновенный котенок, — скромно заметил Цоппино.
— Ты — котенок, который мяукает, а в наши дни таких раз-два и обчелся, вернее даже, таких совсем нет. Все коты стали лаять, как собаки, и, конечно же, у них ничего не выходит, потому что родились они не для этого. Я же люблю кошек, а не собак. У меня семь котов. Они спят на кухне под умывальником. И всякий раз, когда они раскрывают рот, я готова выгнать их на улицу. Я много раз пыталась научить их мяукать, но они совершенно не слушаются меня. Наверное, не верят, что так надо.
Цоппино почувствовал симпатию к этой старой синьоре, которая, несомненно, спасла его от полицейских и которой, видимо, здорово надоели лающие коты.
— Как бы там ни было, — продолжала тетушка Панноккья, — котами мы займемся завтра. На сегодня у нас есть дела поважнее.
Она подошла к небольшому шкафчику и достала из него книгу. Цоппино успел прочесть заголовок. Книга называлась «Трактат о чистоплотности».
— А теперь, — заявила тетушка Панноккья, удобно устроившись в кресле напротив Цоппино, — я прочитаю тебе эту книгу от первой главы до последней.
— Сколько же в ней страниц, тетушка Панноккья? — поинтересовался котенок.
— Не так уж и много. Всего восемьсот двадцать четыре, включая оглавление, от чтения которого я уж, так и быть, тебя освобожу. Итак:
«Глава первая. Почему не следует писать на стенах свое имя. Имя — вещь важная. Именем нужно дорожить, оно дается не для того, чтобы швыряться им направо и налево. Нарисуйте красивую картину, и тогда вы можете поставить под ней свою подпись. Сделайте хорошую статую, и на ее пьедестале ваше имя будет как нельзя более кстати. Придумайте новую машину, и вы с полным правом можете назвать ее своим именем. Только те люди, которые не делают ничего полезного, пишут свое имя на заборах и стенах, потому что больше им некуда его поставить…»
— Согласен, — заявил Цоппино. — Но ведь я писал на стенах не свое имя, а имя короля Джакомоне.
— Молчи и слушай!
«Глава вторая. Почему не нужно писать на стенах имена своих друзей…»
— У меня есть пока что только один друг, — вздохнул Цоппино, — но я потерял его. Не хочу слушать эту главу, она слишком грустная.
— Хочешь или не хочешь, а придется слушать, потому что тебе все равно даже не пошевелиться.
Но в эту минуту зазвонил звонок, и тетушка Панноккья встала, чтобы открыть дверь. Вошла девочка лет десяти. О том, что это девочка, а не мальчик, можно было догадаться только по прическе — пучок волос наподобие конского хвоста, собранный на затылке. А одета она была совсем по-мальчишечьи: на ней были спортивные брюки и клетчатая рубашка.
— Ромолетта! — воскликнул Цоппино вне себя от изумления.
Девочка смотрела на него, словно хотела что-то припомнить.
— Где же мы с тобой встречались?
— Как это — где? Ведь я могу назвать тебя чуть ли не своей мамой! Тебе ничего не напоминает этот красный цвет?
— Напоминает… кусочек мела, который я взяла однажды в школе…
— Взяла? — поинтересовалась тетушка Панноккья. — А учительницу спросила?
— Не успела, — объяснила Ромолетта. — Как раз в это время прозвенел звонок на большую перемену.
— Превосходно, — сказал Цоппино, — можно сказать, что я сын этого самого школьного мелка. Поэтому-то я и родился таким образованным котенком: говорю, читаю, пишу, да еще и устный счет знаю. Конечно, нарисуй ты меня со всеми четырьмя лапками, я был бы тебе еще больше благодарен, но я все равно очень доволен.
— Я тоже очень рада видеть тебя, — улыбнулась Ромолетта.
— У тебя, наверное, есть что рассказать.
— Все довольны, кроме меня, — вмешалась тетушка Панноккья. — Насколько я понимаю, вам обоим невредно послушать, что написано в этой книге. Ромолетта, садись сюда.
Девочка подвинула кресло и, скинув туфли, уютно устроилась в нем. Тетушка Панноккья принялась читать третью главу, в которой объяснялось, почему не следует писать на стенах слова, оскорбительные для прохожих.
Цоппино и Ромолетта слушали ее с большим вниманием. Цоппино — потому что был пришит и ничего другого ему не оставалось делать, а Ромолетта — потому что чего-то ждала, об этом можно было догадаться по лукавому выражению ее лица.
Дойдя до десятой главы, тетушка Панноккья стала позевывать. Сперва она зевала раза два на каждой странице, потом стала зевать чаще: три раза на странице, четыре, потом на каждых двух строчках, на каждой строчке… на каждом слове… Наконец, громко зевнула последний раз и, когда рот славной синьоры закрылся, вместе с ним закрылись и ее глаза.
— Вот так всегда, — сказал а Ромолетта, — дойдет до середины книги и засыпает.
— Неужели надо ждать, пока она проснется? — спросил Цоппино. — Она пришила меня до того крепко, что, захоти я зевнуть, мне и рта не открыть. А ведь мне нужно разыскать друга, которого я не видел со вчерашнего вечера.
— Положись на меня, — заверила Ромолетта.
Она взяла маленькие ножницы и осторожно разрезала нитки, которыми был пришит котенок. Цоппино потянулся, спрыгнул на пол, прошелся взад-вперед, разминая затекшие лапки, и наконец с удовольствием вздохнул.
— Скорее! — шепнула Ромолетта. — Идем через кухню.
В кухне была кромешная тьма, и только в одном углу, примерно там, где находился умывальник, блестело четырнадцать зеленых огоньков.
— Я чувствую кошачий запах, — сказал Цоппино, — точнее, я чувствую запах семерых котов.
— Это тетины коты.
Со стороны умывальника донеслось веселое фырканье.
— Братец, — сказал чей-то голос, — ты, видно, не только хром, но и слеп! Не видишь, что ли, ведь мы такие же собаки, как и ты!
— Опять мне попались коты-лгуны! — воскликнул Цоппино, не на шутку рассердившись. — Ваше счастье, что мне некогда, а то бы вы познакомились с моими когтями и живо научились бы мяукать. И тетушка Панноккья мне только спасибо сказала бы.
— Гав! Гав! — хором возмутились все семеро котов.
Цоппино, прихрамывая, прошелся по кухне и остановился перед своими единоплеменниками.
— Мяу! — с вызовом произнес он.
Семеро котов были задеты за живое.
— Слышали? — удивился самый маленький котенок. — Он умеет мяукать!
— Да, и для собаки совсем неплохо.
— Мяу! — повторил Цоппино. — Мяу, мяу, мяу!
— Он, наверное, работает звукоподражателем на радио, — предположил самый старый кот. — Не обращайте на него внимания. Он просто напрашивается на комплименты.
— Мяу! — продолжал призывать Цоппино.
— По правде говоря, — пробормотал другой кот, — я бы тоже хотел помяукать. Если хотите знать, мне надоело лаять. Каждый раз, когда я лаю, меня охватывает такой страх, что шерсть становится дыбом.