Джанни Родари – Джельсомино в Стране Лгунов (страница 9)
Разумеется, афишу следовало читать наоборот, и горожане прекрасно поняли все, что в ней было написано. «Закиданный тухлыми яйцами» означало — «имевший невероятный успех», а под выражением «не даст никакого концерта» нужно было понимать, что Джельсомино начнет свое выступление, едва зайдет солнце, то есть ровно в девять часов вечера.
По правде говоря, Джельсомино не хотел, чтобы в афише упоминалось о поездке в Америку.
— Ведь я там никогда не был! — протестовал он.
— Вот именно, — отвечал маэстро Домисоль, — значит, это ложь, и все обстоит как нельзя лучше! Если бы ты был в Америке, нам пришлось бы написать, что ты пел в Австралии. Таков закон. Но ты не думай о законах. На уме у тебя должно быть только пение.
В то утро, как помнят наши читатели, был взбудоражен весь город — на фасаде королевского дворца была обнаружена надпись Цоппино. Но днем все понемногу успокоились и задолго до девяти часов вечера театр, как потом писали газеты, «был пуст, как барабан». И это означало, что он ломился от публики.
Народу действительно собралось очень много — все надеялись услышать наконец настоящего певца. К тому же маэстро Домисоль, чтобы собрать в театре побольше публики, распустил по городу самые невероятные слухи о голосе Джельсомино.
— Захватите с собой побольше ваты, чтобы затыкать уши, — советовали на каждом перекрестке наемные агенты Домисоля, — у этого певца преотвратительный голос, он доставляет поистине адские мучения.
— Представьте себе, что собрался десяток простуженных дворняжек, которые лают все сразу, прибавьте к ним сотню кошек, которым кто-то подпалил хвосты, смешайте все это с воем пожарной сирены, взболтайте хорошенько, и вы получите некоторое представление о голосе Джельсомино.
— Одним словом, чудовищный?
— Совершенно чудовищный! Ему следовало бы не в театре выступать, а квакать в каком-нибудь болоте вместе с лягушками. Но еще лучше было бы просто утопить такого певца!
Все эти разговоры люди понимали, разумеется, наоборот, как и полагается в Стране Лгунов. Неудивительно, что задолго до девяти часов вечера театр был переполнен.
Ровно в девять в королевской ложе появился его величество Джакомоне Первый. На его голове гордо красовался неизменный оранжевый парик. Все присутствующие в театре поднялись со своих мест, поклонились ему и снова сели, стараясь не смотреть на его парик. Никто не отважился даже намекнуть на утреннее происшествие, — все знали, что театр кишит шпионами, держащими наготове записные книжки, чтобы записывать все, что говорится в народе.
Домисоль, который, глядя сквозь глазок в занавесе, с нетерпением ожидал приезда короля, дал Джельсомино знак приготовиться, а сам прошел в оркестр. Он поднял дирижерскую палочку, и раздались звуки национального гимна Страны Лгунов. Гимн начинался словами:
Разумеется, никто не позволил себе засмеяться. Некоторые потом клялись, будто Джакомоне в эту минуту слегка покраснел. Но в это трудно поверить, так как король, чтобы казаться моложе, в тот вечер покрыл свое лицо густым слоем пудры.
Едва Джельсомино вышел на сцену, как агенты Домисоля засвистели и принялись кричать:
— Долой Джельсомино!
— Убирайся выть в свою конуру!
— Пошел отсюда в болото к лягушкам!
Джельсомино спокойно отнесся к такому приему, терпеливо переждал, пока крики умолкнут, потом прокашлялся и запел первую песню из своей программы. Он пел самым тихим и нежным голосом, какой только мог извлечь из своего горла. При этом он почти не разжимал губ, и издали даже казалось, будто он поет с закрытым ртом. Это была простая песенка, которую пели в родном селении Джельсомино, и слова в ней были самые обыкновенные и даже чуточку глупые, но Джельсомино исполнил ее с таким чувством, что по театру пронесся ветер, так как все слушатели разом достали свои носовые платки и принялись утирать слезы. Песенка кончалась высокой нотой, и Джельсомино не стал на этой ноте прибавлять голоса, а наоборот, постарался взять ее как можно тише. И все-таки, несмотря на все его старания, на галерке вдруг раздался громкий треск — одна за другой полопались лампочки в светильниках. Но звуки эти тотчас же заглушил мощный ураган свистков. Зрители, вскочив с мест, орали что было сил:
— Убирайся вон!
— Шут! Скоморох!
— Закрой свою пасть!
— Отправляйся петь свои серенады котам!
В общем, как сообщили бы газеты, если бы в них говорилась правда, «публикой овладел неудержимый восторг».
Джельсомино поклонился и запел вторую песню. На этот раз он, прямо скажем, дал себе чуточку воли. Песня была ему по душе, пение доставляло ему огромное удовольствие. Немудрено, что он забыл осторожность и взял такую высокую ноту, что она была слышна за несколько километров и привела в восторг не только публику, сидевшую в зале, но и всех, кто не сумел достать билета и толпился на улице возле театра.
Джельсомино ожидал услышать в ответ аплодисменты, точнее говоря, новый ураган свиста и оскорблений, но вместо этого раздался взрыв хохота, совершенно ошеломивший его. Публика, казалось, забыла о нем. Все смотрели совсем в другую сторону и громко смеялись. Джельсомино тоже взглянул туда, и кровь в его жилах застыла, а голос пропал. Высокая нота, которую он только что взял, не разнесла вдребезги тяжелые люстры, висевшие над партером. Произошло нечто гораздо более страшное: с головы Джакомоне слетел его знаменитый оранжевый парик! Его величество, нервно барабаня пальцами по перилам ложи, тщетно пытался понять, почему его подданным так весело. Бедняга не заметил, что остался без парика, и никто из его свиты не осмеливался сказать ему правду. Все очень хорошо помнили, что стало нынче утром с языком одного чересчур ретивого придворного.
Домисоль, который дирижировал спиной к публике и ничего не видел, подал Джельсомино знак, чтобы тот начал петь третью песню.
«Люди смеются над Джакомоне, — подумал Джельсомино, — и нет никакой нужды, чтобы они посмеялись и надо мной. На этот раз я должен спеть еще лучше!»
И он запел так прекрасно, с таким чувством, таким звучным голосом, что с первой же ноты театр буквально затрещал по всем швам. Прежде всего разбились и рухнули люстры, придавив некоторых зрителей, не успевших укрыться в надежное место. Потом обрушился целый ярус, как раз тот, посередине которого находилась королевская ложа. Но Джакомоне, на свое счастье, уже успел покинуть театр. Незадолго до этого он посмотрелся в зеркало, чтобы проверить, не нужно ли ему, случаем, припудрить нос, и в ужасе обнаружил, что остался без парика. Говорят, что в тот вечер он велел отрезать язык всем придворным, которые были с ним в театре, за то, что они не сообщили ему об этом злосчастном происшествии.
Джельсомино, между тем, увлекшись, продолжал петь, хотя публика осаждала выходные двери. Когда рухнули последние ярусы и обвалилась галерка, в зале остались только Джельсомино и маэстро Домисоль. Первый, закрыв глаза, все еще продолжал петь — он забыл, что находится в театре, забыл, что он Джельсомино, и думал лишь о том наслаждении, которое доставляло ему пение. Глаза Домисоля были, напротив, широко раскрыты. Схватившись за голову, он в ужасе закричал:
— Мой театр! Мой театр! Я разорен! Разорен!
А на площади перед театром толпа кричала: «Браво! Браво!»
И звучало это так странно, что полицейские короля Джакомоне переглядывались и говорили друг другу:
— Ведь они хвалят его за то, что он поет хорошо, а вовсе не потому, что им не нравится его пение…
Джельсомино закончил концерт такой высокой нотой, что развалины театра подбросило вверх, отчего поднялось огромное облако пыли. Только теперь Джельсомино заметил, каких натворил бед, и увидел, что Домисоль, угрожающе размахивая дирижерской палочкой, устремился к нему, перепрыгивая через груды кирпича и обломков.
«Кажется, моя песенка спета, — в отчаянии подумал Джельсомино, — прощай, музыкальная карьера… Нужно уносить ноги, пока не поздно!»
Через пролом в стене он выбрался на площадь. Прикрывая лицо руками, смешался с толпой, добрался до какой-то тихой улочки и побежал так быстро, что едва не обогнал собственную тень.
Но Домисоль, не упускавший его из виду, несся за ним вдогонку и кричал:
— Остановись, несчастный! Заплати мне за мой театр!
Джельсомино свернул в переулок, юркнул в первый же попавшийся подъезд, задыхаясь, взбежал по лестнице до самого чердака, толкнул какую-то дверь и очутился в мастерской Бананито как раз в тот момент, когда Цоппино спрыгнул с подоконника.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,
из которой видно, что все нарисованное настоящим художником не только прекрасно, но и правдиво
Джельсомино и Цоппино принялись рассказывать друг другу о своих злоключениях. А Бананито, слушая их, так и стоял, открыв от изумления рот. Он все еще не выпускал из рук ножа, но совсем забыл, зачем взял его.
— Что вы собираетесь делать? — с беспокойством спросил его Цоппино.
— Как раз об этом я и думаю сейчас, — ответил Бананито.
Но едва он огляделся по сторонам, как его снова охватило полное отчаяние: его картины были так же безобразны, как и в девятой главе нашей книги.
— Я вижу, вы художник, — с уважением сказал Джельсомино, который еще не успел сделать это открытие.