Джампа Лума – Динь-День (страница 5)
- Пока нирвана не разлучит нас. Аминь. Верно Динка говорит, вот те крест, - заверил Денис.
- А разве нирвана разлучает? – засомневалась я, припоминая свои скудные познания о реинкарнации.
- Нирвана – угасание. Там все на свете делается до лампочки, - ухмыльнулась Дина, - до перегоревшей.
Отчего-то я восприняла пророческую фразу Дины про навечно связавшие нас узы как данность, нисколько не удивляясь ей и не думая оспаривать. Это я-то, замкнутый, нелюдимый книжный червь, любому обществу предпочитающий одиночество или компанию мужа. Я, тихая, стеснительная домохозяйка, вдруг, не задумываясь, примкнула к Динь-Деневскому табору, обратилась в их веру - шальную, вольную, не ведающую ни стыда, ни греха.
Мое сердце распахнулось, и они ворвались в него бесшабашно, безудержно, не признавая границ и законов, заполонили наше с Николаем выверенное бытие, как васильки заполоняют поле ржи, сливаясь с ней, преображая ее своей яркостью, оборачиваясь ее гармоничной, неотъемлемой частью.
Они перевернули наш обыденный мир, безмятежный и аккуратно прибранный, с разложенными по полочкам привычками, понятиями и помыслами. Так свежий ветер устремляется в уютное тепло комнаты, так лучи солнца сжигают покой предрассветного неба, так вешние воды размывают идеальные кристаллы льда и снега – подобное разрушение радостно, ему не противятся, почитая за созидание.
Глава 3
УЕЗДНОЙ БАРЫШНИ ТЕТРАДЬ
Эх, Динка, Дина, Динь-Динь-Диночка моя. Как же я ее любила, люблю и буду любить - вечно, из жизни в жизнь, так безмерно, что даже во вселенских покое и равности эта симпатия не способна иссякнуть. Моя слепая привязанность не имеет шанса прозреть, не знаю с чем сравнить ее, разве что с рабским всепрощенчеством матери, души не чающей в избалованном чаде, или с гравитацией, удерживающую планету у конкретной звезды.
Она покоряла любые сердца, становясь объектом притяжения и поклонения не только для меня и Дениса, но и для всех прочих из своего окружения. Не избежал всеобщей участи и мой муж, а мне и в голову не приходило ревновать. Все стремились к ней - так тянутся к солнцу и теплу, так жаждут лета и развлечений.
Да, потрясающий человек наша Дина, не встречала никого обворожительней, оптимистичней и лучезарней ее. Она умела радоваться всему, вплоть до сквернейшей из тридцати трех напастей, регулярно липнувших к ней, как репей к барбоске. Бесстрашный, озорной котенок, шутя выбирающийся из экстремальных и запутанных передряг, в ее компании и конец света обратился бы в занятное приключение.
А Денис поначалу напоминал мне Малыша, пытавшегося везде поспеть за Карлсоном и вторящего ему, что все «пустяки и дело-то житейское». Но он оказался не менее ярок, чем Дина. Николай однажды очень точно подметил, что если Динка – фейерверк, то Дэн – луч маяка, и свет каждого из них невольно цепляет взгляд, завораживает, зовет к себе, не отпускает.
Денис не просто обожал Дину, он любил ее ответственно, вдумчиво, самозабвенно, замечая и принимая в ней всякую мелочь, улавливая незначительные слова, мимику и жесты. Он понимал Дину быстрее, чем все другие, и зачастую лучше, чем она сама себя понимала.
Я и не подозревала, что мужчины могут проявлять подобную чуткость. Ведь они от природы эгоистичны и отношение к женщине отождествляют со своей эмоциональной и физической реакцией на нее, то есть, чем сильнее их упоение собственными чувствами, тем выше они превозносят возлюбленную и серьезнее прикипают к ней, в любви любя себя. Однако, на Дениса данное правило не распространялось.
Как человек-фейерверк, искрящийся и непредсказуемый, Дина, конечно же, была взбалмошной, а иногда и оглушительной, чрезмерно фееричной. Обычно мне дискомфортно рядом с такими личностями, я шарахаюсь от их общества, но она стала исключением, немыслимым образом с первого взгляда завоевав мое расположение. Пожалуй, секрет в том, что при всей своей дерзости она обладала запредельной нежностью.
По прошествии многих лет, перебирая вещи, закинутые на пыльную антресоль, и ощущая себя археологом, роющимся в занесенной вековыми песками пирамиде, я наткнулась на мой гостевой альбом, модное увлечение той поры, муж называл его «уездной барышни тетрадь».
Пожелтевшие листы с банальными пожеланиями от скучных, позабытых, ненужных людей – мужниных гостей, его коллег по бизнесу, редкие, разношерстные записки наших родственников, друзей и подруг, давнишних и пришлых приятелей.
Преданные нами предатели. Все они - чужие и случайные, лицемеры. Как могли мы бестолково тратить на них свое время, зачем они бывали у нас? Скажи мне, муж мой возлюбленный, почему, осознавая переменчивость и недолговечность счастья, мы пускали в него сор и ссоры?
Но вот, тут же, мои неровные нервные строчки и угловатые рисунки по соседству с каллиграфическим почерком Николая. Целые страницы занимает кружево округлых букв, старательно выведенных Денисом, он склонен плести чепуху прописных истин, но делает это не нравоучительно, а меланхолически отстраненно, словно баллады слагает.
И, наконец, главное, ради чего и сохранен альбом – драгоценные для меня, неизменно вызывающие улыбку и трогательные до слез Динины письмена. Они проворные, легкие, но чрезвычайно неразборчивые, с отдельно стоящими символами и торчащими тут и там ласточкиными хвостиками и стрижиными крылышками. Почти все ее послания снабжены забавными пояснительными картинками: