Дж. Андрижески – Трикстер (страница 66)

Более того, она должна принадлежать к Организации. У повстанцев не было доступа к подобным лабораториям, к органическим гибридным материалам такого рода. Она должна быть одной из моих. Я посмотрел на неё снизу вверх, и теперь я это знал. Даже без моего зрения я мог чувствовать это.

Я мог видеть это в её глазах.

— Не делай этого, сестра! — сказал я. — Не делай этого! Я верен! Я один из вас!

Она улыбнулась.

Что-то в этой улыбке пробрало меня до костей.

Я слышал, как её свет шёпотом проносится по моему.

Я ничего не мог сделать, чтобы остановить её. С шоковым ошейником я не мог защитить, не мог держать её подальше от своих мыслей, своего aleimi. Я не мог прочитать её в ответ.

Её свет был подобен дыму.

Он скользнул по мне с тошнотворной чувственностью, почти извращённо заявляя права на то, кем я был, без оглядки на мои границы или волю. Она расплетала пряди моего aleimi, как сильный ветер, уносящий дым в небо.

Я никогда не чувствовал никого, кто делал бы такие вещи с моим светом.

Это заставило меня ахнуть от шока. Это почти повергло меня в благоговейный трепет.

Бл*дь, это ужасало меня.

— Отпусти меня! — умолял я. — Сестра, пожалуйста. Какое бы зло я тебе ни причинил, в каком бы преступлении меня ни обвинили…

— Ты не сделал ничего плохого, брат. Нет никакого преступления, — она улыбнулась мне. Опять же, что-то в этой улыбке только усилило холодное ощущение в моём животе.

Я в ужасе уставился на неё снизу вверх.

Я даже себе не мог объяснить, что означал этот ужас.

— …Не вини женщину, брат, — легко сказала старая видящая. — Она живёт, чтобы служить, точно так же, как и ты, брат Куэй. Мы связались с ней сразу после тебя, до того, как она пришла в твою комнату… так что у неё действительно не было выбора, — эти тонкие, похожие на рот ящерицы губы приподнялись в ещё одной из тех хищных улыбок. — Мы пытались доставить тебе немного удовольствия в твою последнюю ночь, брат.

Мне было трудно дышать, даже думать.

Моя последняя ночь.

Я вспомнил свой сон.

Я вспомнил Адипана Балидора.

— Но почему? — вырвалось у меня. — Почему? Я молод. Я здоров! Почему я…

— Шшш, — успокаивала старая видящая. — Расслабься, брат. Теперь всё кончено. Ты ещё этого не знаешь, но всё уже закончилось.

Когда её глаза опустились к моей руке, я проследил за ними.

Я уставился на иглу, проследив за трубками туда, где они соединялись с органической рукой. В меня что-то вводили. А также что-то изымали.

Я снова уставился на свою руку, наблюдая, как меняется цвет моей кожи.

Я смотрел, как она сереет.

Меня накрыло ужасом.

Я мог только наблюдать, потерявшись в определённом понимании того, что она говорила не образно. Всё кончено. Всё действительно кончено.

Я никак не мог подготовиться к этому.

Я никак не мог замедлить это или остановить.

Я смотрел, как я умираю.

В то же время они сохраняли меня в живых.

Сохраняли в живых для… gaos, я не хотел знать…

Стану ли я машиной? Они используют части моей плоти, моего aleimi, заточат здесь навеки? Я слышал о таких вещах. Я слышал об извращённых гибридах, которых они делали из металла и плоти, разрывая видящего на куски и сшивая обратно…

— Твоя судьба будет не такой, брат.

Я поднял взгляд.

Её глаза снова были прикованы к моим — птичьи глаза, только без эмоций, без той сердечности мужчины-видящего, что я видел на снегу. Я видел ту сердечность даже на лице видящего-террориста. А в глазах этой старой видящей я видел её отсутствие.

— Уже недолго, брат, — сказала она, гладя мой лоб похожей на когти рукой.

Я знал, что её слова должны были успокоить, а не служить угрозой.

Они меня не успокоили.

Я наблюдал, как она смотрит на меня. Наблюдал, как она изучает меня словно животное, с таким же интересом, с каким она поглядывала на машины, выводившие показатели того, как она меня убивала. Я подумал, что к тому моменту она про меня забыла. Для неё я был уже мёртв.

Затем, склонив голову, старуха сделала жест рукой и улыбнулась той улыбкой, которая делала её похожей на смесь бабушки и аллигатора.

— Думай об этом так, будто тебя освободили для нового задания, — спокойно сказала она, дотрагиваясь до моей головы и поглядывая на свои машины. — Думай об этом, как о последнем подарке Братству, что любит тебя. Покинь эту жизнь, зная, что ты поистине отдал всё, что у тебя было, брат Куэй, ради нашего прославленного дела… и что мы ждём тебя в твоей следующей жизни, в твоём следующем путешествии.

Я силился заговорить.

Я хотел заговорить.

Но уже не мог.

Я мог лишь смотреть на неё, чувствуя, как умираю.

Она, прищурившись, смотрела на какие-то показания прибора, которые я не мог видеть, хотя своим светом ощущал некоторые части.

— Твой aleimi очень красив, брат… как и твоё тело. Я не могу не сделать тебе комплимент. Наш слуга найдёт тебе хорошее применение, уверяю тебя.

Забормотав себе под нос, она кисло добавила:

— …при условии, что он не убьёт это так же быстро, как предыдущее.

Я подозревал, что не должен был услышать последнюю часть.

Но я услышал это, отделяясь.

Мой разум серел, уходя назад, отстраняясь в бескрайнюю бездну.

Я боролся. Я боролся так сильно, как только мог, кричал…

Как и с оковами, это ничего не дало. Вообще никакого результата.

Мои крики ни до кого не донеслись, ибо не было никого, кого я любил бы… никого, кто любил бы меня. Они звучали лишь во тьме моего разума, в холодных пространствах Барьера, безмолвные в моих последних хриплых вдохах. Перед моими глазами замелькали образы.

Веки сделались слишком тяжёлыми, чтобы держать их открытыми, и те образы стали отчётливее.

Серебристая пирамида, вращающаяся во тьме.

Я видел там существ, привязанных к той пирамиде металлическими цепями и кричавших.

Я увидел среди них себя. Я видел, что тоже кричу.

Затем тот образ разорвался на куски, как дым, развеянный ветром…

Его место заняли пульсирующие, светящиеся зелёные глаза.

Плачущий младенец.