Дюбоз Хейворд – Порги. Тень судьбы (страница 2)

В одну субботу в конце апреля, когда в воздухе уже чувствовалось первое дыхание лета, Порги сидел в игровом кругу перед своим домом в Кэтфиш-Роу и тихо нашёптывал своим богам случая. Весь день его беспокоило смутное чувство тревоги. С залива не дул ни один ветерок, а небо над аптекой было непрозрачно-серо-голубым и давило на город. К вечеру над западным горизонтом поднялась грозовая туча и угрожающе зарокотала, но прошла стороной, и воздух остался горячим, спёртым, влажным. Негры вернулись на ночь раздражёнными. Вместо обычной субботней весёлой болтовни и песен большинство комнат было темно и тихо, а двор пуст.

Игра началась поздно. Игроков собралось мало. Напротив Порги, сидя на корточках и молча бросая кости, был негр по имени Краун. Он работал грузчиком, обладал телом гладиатора и дурной славой. Его хлопковый крюк, висевший на поясе на ремешке, поблёскивал в ламповом свете и звонко стучал по плитам, когда он наклонялся, чтобы бросить. Краун пил с Роббинсом, сидевшим рядом. Пахло кислым кукурузным виски. Роббинс говорил без умолку и, как всегда в подпитии, не переставал восхвалять свою жену и детей, которыми необычайно гордился. Он хорошо обеспечивал семью и, кроме субботнего выпить и игры, вёл оседлый образ жизни.

— Моя бабка служила у самого губернатора Ратледжа, — хвастался он. — Чистокровная белофельская негритянка. Разве вы не видели, как сама мисс Ратледж навещала её, когда та болела? А мои детишки — они воспитаны по-настоящему.

— Лучше прибереги свою болтовню для этих проклятых костей! У костей нет терпения на баб! — оборвал его один из молодых игроков.

— Верно подмечено! — подхватил другой. — Все они гонятся за одной и той же негритянской монетой. Оттого и не ладят.

— Заткнись и кидай! — проворчал Краун.

Роббинс, сбитый с толку, поспешно бросил кости. Едва они успокоились, как Краун яростно сгрёб их в свою огромную ладонь, выругался и швырнул обратно в круг — и проиграл с первой же попытки. Тогда Порги бережно взял кости и на секунду зажал их в своих сильных, тонкопалых руках.

— О, маленькие звёздочки, покажите мне свет! — тихо запел он, сделал бросок — и выиграл. — Подарите мне солнце и луну! — умолял он дальше, и кости снова повиновались.

— Порги околдовал кости! — зарычал Краун, опрокинул фляжку и швырнул её на плиты, где она с грохотом разбилась.

Под нависающими стенами многоквартирного дома игра шла стремительно. Из дальней комнаты доносились сонные голоса, будто задавленные жарой дня. В другом углу кто-то монотонно перебирал аккорды на гитаре, пока тьма не начала пульсировать. Но игроки не замечали ничего, кроме пятна оранжевого света на плитах и живых кубиков, то вспыхивающих, то вяло катящихся — в зависимости от настроения руки, что их метала. Старый извозчик Питер спокойно курил в дверях Порги и смотрел с доброжелательной улыбкой снисходительного старика. Когда Краун проиграл крупно и, обернувшись к Роббинсу, зарычал: «Бросай честно, чёрт тебя дери!», — Питер мягко предостерёг: «Друзья, выпивка и кости — плохая компания. Вам бы поосторожнее».

И тогда всё случилось в мгновение ока.

Роббинс снова бросил, назвал число и, пока Краун соображал, успел подхватить кости и сгрести всю кучу монет в карман.

Краун, издав низкое рычание прямо с корточек, бросился вперёд всей своей мощной массой, разбил лампу и швырнул Роббинса о стену. Они вскочили и встали друг против друга. Разлитое масло из лампы вспыхнуло между плитами алым пламенем. Краун присел для новой атаки, обнажив зубы. Свет резко выхватывал его выступающую челюсть, оставляя лоб в тени. Одной рукой он легко касался земли, уравновешивая массивное тело, а другой держал хлопковый крюк перед собой, готовый к удару, как хищная клешня. По сравнению с ним Роббинс казался жалким и беспомощным. На миг он замер в нерешительности — и использовал свой единственный шанс. Как метательное копьё, он бросился всем телом под ужасающий крюк и вцепился в противника.

Они рухнули на каменные плиты. Одежда их не выдержала. Их смуглые, мускулистые тела прорвали тонкую ткань. Канаты мышц скользили и переплетались на широких плечах. В отсвете пламени на спинах вспыхивали ярко-рыжие отблески, тут же поглощаемые тенями. В воздухе повис тяжёлый звериный смрад, заглушивший все прочие запахи. Из тёмных дверей стали выползать тени зрителей, почуявшие неладное, и завыли жутко. В пространстве не больше комнаты сплетённая масса раскачивалась взад-вперёд. Они хрипели, словно вырывающийся пар из кипящего котла. Иногда из этого клубка вырывалась окаменевшая рука, или на миг свет выхватывал изуродованное, безумное лицо. То вся эта груда вздымалась, будто отталкиваясь от земли, и с грохотом обрушивалась обратно на плиты.

Такое напряжение не могло длиться долго. Конец пришёл быстро. Краун разорвал ослабевшую хватку противника, и удерживая на вытянутой руке, ударил хлопковым крюком. Затем бросил тело и, пошатываясь, направился к улице. Даже новичок понял бы: Роббинс мёртв. Окончательно мёртв. Страшно.

Из толпы вырвался вопль, нарастающий до нечеловеческой боли. Женщина прорвалась сквозь круг зрителей и бросилась на тело. Пламя на плитах затрепетало, превратившись в бледно-синее, потустороннее, пугающее.

Порги задрожал, тихо всхлипнул в темноте, перетащил себя через порог и закрыл дверь.

§

Кэтфиш-Роу, где обитал Порги, переулком не был. Это было огромное кирпичное здание, огибающее внутренний двор с трёх сторон. Четвёртую сторону замыкала высокая стена с острыми осколками стекла, вмурованными в старую известковую штукатурку, и посредине — широкий проход. Над входом ещё сохранилась массивная решётка из итальянского кованого железа, а на вершинах высоких столбов ворот торчали потрёпанные мраморные капители. Сам двор был выложен крупными плитами, которые даже под вековым слоем грязи в прямом солнечном свете переливались слабыми пастельными оттенками. Южная стена, постоянно находящаяся в тени, была покрыта лишайником от земли до прогнившего водостока; напротив, северный фасад, прерываемый лишь рядами мелкопанельных окон, сквозь облупившуюся штукатурку показывал все цвета радуги, а летом от каждого подоконника била сплошная стена алых гераний в старых жестяных банках из-под овощей.

В высоких комнатах с потрёпанными колониальными каминами и обломками лепных украшений некогда бывали губернаторы и королевские послы, интриговали и танцевали. Теперь перед широким входом лежала лишь узкая булыжная улочка, а за ней — заваленный мусором причал, где рыбачили черноеожие. Только залив остался неизменным. За грудой обломков он простирался до самого горизонта, принимая настроение от переменчивого неба: всегда разный — и всегда один и тот же.

Сразу за входом в Ряд, с единственным мутным окном на улицу, где выставляли тарелки с жареной рыбой, находилась «закусочная», обслуживавшая жильцов дома.

Комната Порги располагалась напротив и имела большое преимущество: окно выходило на улицу и гавань, а внутренняя дверь позволяла ему наблюдать за жизнью двора. Для него окно означало приключение, а дверь — дом.

§

По обычаю, закончив дневные дела и обменяв часть сборов на вечерний ужин из рыбы с хлебом, Порги садился у окна и смотрел, как мимо проходит мир. Большие хлопковые причалы лежали выше по реке, за Рядом; и в сезон хлопка он любил сидеть в сумерках и наблюдать за проезжающими фурами. Они выскакивали из-за поворота с громом колёс по булыжнику, и с его низкого места казались огромными и загадочными в сгущающейся темноте. Иногда их проезжало подряд двадцать — с огромными, быстро шагающими мулами, согнутыми фигурами возниц и горой тюков над головами. Порги всегда испытывал смутный, но приятный страх, когда фуры проносились мимо. В них была сила — огромная, внушающая благоговение; она могла бы легко раздавить его, окажись он на пути. Но здесь, в безопасности за окном, он мог наблюдать за ней без опаски. Иногда, когда обоз был особенно длинным, ритмичный гул и череда форм, мелькающих за окном, вызывали в нём странное ощущение отрешённости, и в воображении вспыхивали и гасли картины далёких мест и событий.

Но в ночь после убийства окно было закрыто, а сквозь открытую дверь за спиной доносился ритм похоронного напева из комнаты Роббинса.

— Что с тобой, брат? — звучал стих.

И хор отвечал:

— Боль сковала тело, не устоять мне на ногах.

Порги сидел на полу и пересчитывал дневную выручку: один доллар двадцать центов. День выдался удачным. Возможно, скорбь, тяготевшая над его душой, пробудила сочувствие прохожих.

— Что с тобой, сестра?

— Иисус забрал нашего брата, и я не могу стоять на месте.

С тех пор как Порги вернулся домой, воздух пульсировал в такт пению. Он разделил монеты поровну и начал прятать одну часть. Снова прозвучал напев:

— Боль сковала тело, не устоять мне на ногах.

Он на секунду замер, снова ссыпал все монеты в кучу, отобрал двадцать пять центов, положил их в карман и, взяв остальное, вышел и перетащил себя через двор в комнату скорби.

Тело лежало на кровати в углу, укрытое простынёй до глаз, а на груди стояла большая синяя тарелка. Вокруг кровати, стоя или сидя спинами к стене, расположились около двадцати негров: одни пели, другие покачивались, отбивая ритм ногами. С того момента, как тело положили, ритм ни на секунду не ослабевал. С каждым часом он набирал силу, пока не стал казаться способным раскачать само здание.