Дюбоз Хейворд – Порги. Тень судьбы (страница 1)
Дюбоз Хейворд
Порги. Тень судьбы
ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО
Роман Дюбоза Хейворда «Порги» впервые вышел в свет в 1925 году и сразу занял особое место в литературе американского Юга. Это не просто бытовая хроника негритянского квартала Чарльстона. Это попытка увидеть человеческое там, где общество привыкло видеть лишь статистику, предрассудки или сценическую маску. Читая эти страницы сегодня, мы возвращаемся в эпоху, когда американская литература только начинала всерьёз говорить о тех, кого заставляли молчать, и когда достоинство измерялось не социальным положением, а способностью сохранять внутреннюю опору в мире, который редко даёт шанс.
ДЮБОЗ ХЕЙВОРД: БИОГРАФИЯ И ТВОРЧЕСКИЙ ПУТЬ
Дюбоз Хейворд (1885–1940) родился в Чарльстоне, в семье, чьи корни уходили в довоенную Южную Каролину. Он окончил Гарвардский университет, где изучал литературу, но война прервала академическую карьеру: Хейворд служил в армии, после демобилизации вернулся на родину и устроился страховым агентом. Эта работа, парадоксальным образом, стала для него школой писателя: она заставляла много ездить, общаться с людьми самых разных слоёв и пристально всматриваться в детали быта.
Хейворд не принадлежал к числу кабинетных литераторов. Он писал стихи, публиковал очерки, пробовал себя в драматургии, но настоящая слава пришла к нему с прозой. Его тексты отличались редкой для белых авторов своего времени эмпатией и отказом от карикатурных образов. Помимо «Порги», он написал романы «Дочери Мамбы» (1929) и «Звёздно-полосатый Виргин» (1930), сборники поэзии и несколько пьес, многие из которых создавались в соавторстве с женой, Дороти Хейворд. Однако именно первая книга осталась его главным словом в литературе.
ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ «ПОРГИ»
Идея романа родилась из личных наблюдений. В начале 1920-х годов Хейворд подолгу бывал в районе Кэтфиш-Роу, записывал речь, песни, бытовые детали, стараясь уловить ритм жизни местного сообщества. Он сознательно отверг популярные тогда штампы менестрельной культуры и сделал ставку на внутренний мир своих героев. Работа над текстом заняла несколько лет. В 1925 году книга вышла в издательстве Джорджа Х. Дорана и была встречена с живым интересом: критика отметила точность деталей и психологическую достоверность, а читатели откликнулись на искренность интонации.
Успех оказался настолько значительным, что уже в 1927 году Хейворд совместно с женой адаптировал роман для театральной сцены. А в 1935 году, вместе с братом Джорджа Гершвина, Айрой Гершвином, написал либретто к опере «Порги и Бесс». Музыкальное воплощение истории навсегда вписало имена авторов в историю мировой культуры, но литературный первоисточник сохранил свою самостоятельную силу.
ЧЕМ ЗНАМЕНИТО ПРОИЗВЕДЕНИЕ
«Порги» знаменит не только тем, что стал основой для одного из величайших музыкальных произведений XX века. Его ценность — в смелости и человеческой теплоте. Хейворд показал жизнь, в которой бедность, насилие и зависимость соседствуют с верностью, способностью любить и тихим стремлением к порядку. Роман разрушил многие расовые стереотипы своего времени и открыл путь для более честного диалога в американской литературе. Сегодня он читается как документ эпохи и как вневременная история о выборе, утрате и попытке остаться собой.
О ПЕРЕВОДЕ И РЕДАКЦИИ
Настоящее издание подготовлено на основе раннего русского перевода, однако текст подвергся глубокой литературной редактуре. Главная задача состояла в том, чтобы избавить книгу от признаков переводной литературы, не искажая авторский замысел и атмосферу 1920-х годов.
В ходе работы были устранены буквалистические конструкции, неестественные синтаксические кальки и шаблонные обороты, характерные для ранних переводов. Диалоги приведены в соответствие с живой речью: сохранены индивидуальные особенности персонажей, их социальный и культурный бэкграунд, естественные паузы и разговорные сокращения. Ритм повествования выстроен так, чтобы современный читатель воспринимал текст как цельное художественное произведение, изначально написанное на русском языке.
При этом бережно сохранены исторический контекст, южный колорит, мировоззренческие особенности эпохи и стилистическая манера Хейворда. Мы не стремились к стилизации под старину или искусственному архаизированию языка. Приоритетом оставалось качество художественной прозы, в которой эпоха сохраняется не через устаревшие синтаксические конструкции, а через фактуру жизни, характеры и авторскую интонацию. Текст адаптирован для современного восприятия, но не осовременен по содержанию. Он звучит так, как должна звучать классика в качественном современном издании: ясно, естественно и без посредников между читателем и автором.
Дюбоз Хейворд
ПОРГИ
Посвящается
Дороти Хейворд
Порги, Мария и Бесс,
Роббинс, Питер и Краун;
Жизнь — трёхструнная арфа,
Что из леса в город принесли.
Вы звучали чудно
Страстью, смертью, рожденьем,
Вы, что смеялись и плакали
На тёплом, смуглом лоне земли.
Теперь в ваших руках,
Ещё неопытных, новых,
Мастер суровый вложил
Инструмент непривычный и дивный.
Он требует песен иных —
Не тех, что пелись прежде.
Боже белых и чёрных,
Подари нам сердца широкие,
Чтоб мы поняли их,
Пока они учатся играть.
ЧАСТЬ I
Порги жил в Золотом веке. Не в том Золотом веке, что канул в легенды; не в той химере, что мерещится каждому мужчине за пятьдесят, — эпохе, которой никогда не было, кроме как в юных сердцах, — а во времена, когда нынешние старики были мальчишками в древнем прекрасном городе, который время обошло стороной, прежде чем уничтожить.
В этом городе сохранился Золотой век многих вещей, и нищенство — не последняя из них. В те дни у этого ремесла были свои традиции. Человек просил подаяния, потому что голодал, почти так же, как другой, более энергичный, шёл в грузчики по той же причине. Его просьба вызывала простую реакцию: порыв щедрости, движение руки, звон монеты. Никаких бюрократических жерновов современных благотворительных обществ. Прошлое нищего и его умственные способности оставались его личным делом, и чаще всего ему было плевать и на то, и на другое.
Появись Порги на свет через поколение, а то и просто лет на двадцать позднее, и повторилась бы старая трагедия: гений без возможности себя реализовать. Если художник рождается с видением красоты, а торговец — с чутьём на выгоду, то Порги был предназначен провидением к карьере попрошайки. Вместо крепких ног, годных для работы на хлопковых причалах, он родился с изуродованными нижними конечностями. Такие ноги сразу бросались в глаза и будили сочувствие. Благодаря ли врождённому дару или выработанной философии, он обладал личностью, которую невозможно было игнорировать. Он притягивал и одновременно тревожил. В нём чувствовалось нечто, отделявшее его от толпы коллег, соперничающих за внимание добрых сердец. Пока другие наперебой требовали милостыни и осыпали прохожих благодарностями, Порги сидел молча, погружённый в себя. Он не улыбался. Благодарил лишь медленным поднятием глаз — странных, с тенями в глубине. Кожа у него была чёрная, почти пурпурно-чёрная, как у человека с чистой конголезской кровью. Руки огромные, мускулистые. Даже бездействуя на коленях, они казались пугающе мощными на фоне хрупкого тела. Тот, кто бросал монету в его чашку, уходил с чётким, хоть и смутным впечатлением: чувство бесконечного терпения, а под ним — скрытая, страшная сила.
Никто не знал возраста Порги. Никто не помнил, когда он впервые появился среди местных нищих. Женщина, вышедшая замуж двадцать лет назад, помнила его: он сидел тогда на церковных ступенях и напугал её, когда она входила.
Однажды ребёнок увидел Порги и вдруг спросил: «Чего он ждёт?» Это определяло его лучше всего. Он ждал. Ждал с напряжённой сосредоточенностью увеличительного стекла под солнцем.
Как любой серьёзный профессионал, Порги был постоянен. Каждое утро он встречал первого прохожего в деловом квартале, у стены старой аптеки на углу Кинг-Чарльз-стрит и Митинг-Хаус-роуд. Давняя привычка и чувство прекрасного привязали его к этому месту. Он сидел здесь в утренней прохладе и смотрел через узкую улицу на свежую зелень Джаспер-сквер, где дети запускали воздушных змеев и играли в прятки среди кустов. Когда день продвигался вперёд и полуденный зной плавил асфальт между двумя рядами кирпичных домов, Порги ощущал приятное первобытное спокойствие и легко дремал под этим жаром. К вечеру вокруг него начинала расти тонкая синяя тень, быстро расширяясь, остужая раскалённые плиты и уводя поток прохожих домой — мимо его пустой чаши.
Но больше всего Порги любил поздние вечера, когда улица снова затихала, а солнечный свет, налившись цветом, устремлялся над низкой крышей аптеки, окрашивая кремовую штукатурку противоположного дома в ржавое золото и превращая старую, вымытую дождем черепицу в полированную медь. Тогда стройная женщина в белом, жившая в том доме, распахивала высокие французские окна гостиной на втором этаже и садилась за фортепиано, и Порги мог видеть ее смутный силуэт; она играла до самой темноты, пока старый Питер не проезжал мимо на своей телеге, чтобы отвезти Порги домой.
§
У Порги был лишь один порок. Сведя свой день к однообразной обыденности, по ночам он становился заядлым игроком. Каждый вечер он аккуратно делил дневную выручку: минимум на комнату и еду, остаток — на вечернюю партию. При свете коптящей керосиновой лампы, в кругу возбуждённых лиц, он уже не был тем нищим в пыли. Его застоявшаяся кровь внезапно оживала. Он становился равным могучим парням, которые перетаскивали хлопковые тюки и нестерпимо воняли потом с удобрительных заводов. Он даже знал, что завоевал их неохотное уважение: у него был особый способ уговаривать и ласкать маленькие кости, заставляя их отвечать ему. Громкое «О, моя детка!» и взрывное «Давай семёрку!» его партнёров редко приносили выигрыш, когда он испытывал это лёгкое, острое чувство и шептал новыми, мягкими словами. В эти часы он терял свой взгляд в будущее. Пока кости летели по кругу, он жил в ярком, горячем настоящем.