Дюбоз Хейворд – Порги. Тень судьбы (страница 3)
Порги слышал, что у Роббинса не было похоронной страховки — обычные субботние развлечения съедали ту малую толику, что оставалась от дневного заработка после всех нужд. Теперь, увидев тарелку, он понял, что слухи не лгали. Среди бедных негров существовал старинный обычай: укладывали покойника так и пели похоронные песни, пока соседское сочувствие не собирало денег на достойные похороны. В последние годы появились страховые агенты и «похоронные ложи», и старый обычай вышел из употребления. Более того, стало позором, если в семье хоронили «через тарелку».
У изголовья кровати, согнувшись под двойной тяжестью горя и позора, сидела вдова и покачивалась в такт напеву, как пальма на пустынном берегу под порывами холодного ветра.
Зрелище её скорби, духота комнаты, ужасное присутствие под простынёй и неумолкающий ритм, бивший в уши, — всё это вызвало в Порги странное желание. Внезапно он запрокинул голову и протяжно, дрожащим голосом завыл. В него хлынуло огромное облегчение. Он завыл снова, высыпал всю горсть мелочи в тарелку и опустился на пол у изголовья. Вскоре он присоединился к хору, и в нём поднялось чувство восторга, вырвавшее его из отчаяния похоронного плача в более торжественный ритм.
— Есть у меня брат на новом погосте, ярче солнца он! — пел он.
Хор без паузы подхватил:
— И встречусь с ним в земле обетованной!
Тут вмешался грубый голос. В комнату вбежал коренастый желтокожий негр. Голос у него был низкий, маслянистый и пронзительный. Он был одет весь в чёрное и держался с важным видом. Пение стихло почти до пульсирующей тишины. Мужчина подошёл к вдове, сгорбившейся у ног кровати, и тронул её за плечо. Она подняла лицо, похожее на догоревший уголёк.
— Что там у вас в тарелке, сестра? — прошептал он, бросив оценивающий взгляд на предмет своего интереса.
— Всего пятнадцать долларов, — ответила она плоским голосом, полным отчаяния.
— А хоронить надо завтра! — раздался испуганный голос. — Иначе санитары заберут его для опытов!
Вдова пронзительно закричала, встала на колени и схватила его руку обеими своими.
— Ради Бога, похороните его на кладбище! Я начну работать в понедельник и клянусь Богом — отдам вам всё до копейки!
На миг даже ритм замер, оставив в воздухе мучительное напряжение. Все замерли. Широко раскрытые глаза молча умоляли мужчину. Вдруг его деловое выражение лица исчезло.
— Ладно, сестра, — просто сказал он. — С гробом и одной каретой выйдет мне чуть больше двадцати пяти. Но я проведу вас до конца. Будьте готовы к восьми утра. До кладбища далеко.
Женщина беззвучно опустилась на край кровати, положив голову между вытянутыми руками. И тогда из тесной комнаты снова взметнулась песня — теперь уже торжествующая:
— Есть у меня брат на новом погосте, ярче солнца он!
Ритм усилился, и голоса во дворе и на верхних этажах подхватили напев, пока древние стены не начали качаться и колыхаться от его мощи.
§
Ранним утром процессия отправилась на кладбище за пределами города на севере. Впереди шёл ветхий катафалк с жёсткими деревянными султанами и выцветшими чёрными бархатными занавесками, колыхавшимися за стеклянными панелями. За ним следовала единственная карета, в которой виднелась толпа в чёрном, подчёркнутая несколькими парами белых хлопчатобумажных перчаток, прижатых к опущенным глазам. За каретой шли скорбящие — пёстрая вереница из телег и колясок, одолженных по случаю.
Порги ехал с Питером, а четверо женщин, сидевших на прямых стульях в телеге позади, составляли им компанию. Время от времени из какой-нибудь повозки вырывался протяжный стон, и его подхватывали, передавая от телеги к телеге, как мрачное эхо.
Когда процессия выехала из негритянского квартала на широкую Митинг-Хаус-роуд с её высокими домами и белыми лицами, мелькающими и рассеивающимися по тротуарам, она выглядела почти гротескно — в той странной смеси комедии и трагедии, которая так неотделима от глубоких моментов негритянской жизни.
Толстый немец, державший лавку на углу Кинг-Чарльз-стрит и Саммер-роуд, позвал своего приказчика из глубины магазина, и оба их живота затряслись от смеха. Но маленький тёмный русский еврей из соседней лавки, торговавший ужасно вонючей одеждой, бросил на них укоризненный взгляд и скрылся внутри.
Кладбище находилось в нескольких милях за городской чертой. Участок был голым, без деревьев, но среди могил яркие сорняки скрашивали уродство взрыхлённой земли. На востоке широкое болото тянулось к далёкой светлой полосе моря. На западе вспаханные поля уходили к дальнему сосновому лесу. От моря до самых верхушек деревьев небо выгибалось головокружительной аркой тонкой синевы, а высоко в центре неподвижно висели несколько стервятников, наблюдающих сверху.
В огромной пустоте утра маленькая процессия доползла до края разбитого деревянного забора, обозначавшего ограду, и остановилась.
К тому времени, как подъехала последняя телега, дешёвый сосновый гроб уже стоял на брусьях над могилой, а проповедник в белых одеждах готовился начать службу.
Скорбящие собрались вокруг могилы.
— Смерть, тебе не стыдно? — раздался чистый, высокий сопрано.
И тут же скорбь взметнулась и закачалась вокруг могилы в похоронном напеве. Трижды песня описывала свою дугу — пронзительную, острую, мучительную, — затем переходила в раздирающую душу минорную каденцию:
— Забери этого человека и уйди — уйди.
Смерть, тебе не стыдно?
Когда пение стихло, началась погребальная служба. Проповедник говорил свободно, подхватывая ритм гимна, и вплетал слова в его нескончаемый ритм, пока всё собрание не закачалось от накопившегося эффекта.
Наступил финальный момент обряда. Крышку гроба сняли, и скорбящих выстроили в очередь, чтобы взглянуть на лицо покойного. Первой подошла очень старая, сгорбленная негритянка. Она наклонилась — и вдруг с криком отчаяния бросилась рядом с гробом.
— Скажите Питеру, пусть держит дверь открытой для меня! Я скоро приду! — закричала она.
— Да, Господи, скоро придёшь! — отозвался чей-то голос в толпе.
Остальные толпились у могилы, и воздух пронзали крики. Горе изливалось свободно, ужасающе.
Постепенно крики сливались в размеренный ритм спиричуэла. Красивый и пронзительный, он поднялся над звуками падающей земли, пока могилу засыпали:
— Что ты сделаешь, когда выйдешь из пустыни,
Выйдешь из пустыни,
Выйдешь из пустыни?
Что ты сделаешь, когда выйдешь из пустыни?
Опершись на Господа моего.
— Опершись на Господа моего,
Опершись на Господа моего,
Опершись на Господа моего,
Что умер на Голгофе.
Музыка растворилась в неопределённых минорах. Настроение толпы почти ощутимо изменилось. В воздухе повисло тревожное беспокойство. Нервные взгляды устремились к выходу. Питер, всегда предусмотрительный, если его не застали врасплох, заранее договорился с Порги об этом моменте. Помогая ему вылезти из телеги, он посадил его прямо у забора, чтобы можно было быстро
поднять на дорогу.
— Последний, кто остался на кладбище, будет следующим, кого похоронят, — напомнил он другу.
Теперь, когда последняя лопата земли упала на могилу, он подбежал к Порги и быстро поднял его на дорогу. За их спинами раздался внезапный, сотрясающий землю гул, будто табун скота бросился в панике, и скорбящие пронеслись мимо, спотыкаясь, дерясь за место; одни помогали слабым, другие яростно рвались из ограды. В центре толпы, с развевающимися одеждами, мчался проповедник. Невероятно быстро участок опустел. Тогда из куста у могилы поднялась старая негритянка, первой излившая своё горе. Она забылась там, преодолённая бурей чувств, и теперь слабо ковыляла к дороге.
— Не беспокойся, сестра, — утешал её проповедник. — Господь всегда любит праведных.
Ошеломлённая и довольная вниманием, причины которого ещё не понимала, старуха смутно улыбнулась и позволила подсадить себя в телегу.
За время похорон солнце скрылось за тучами, нагнанными с моря, и теперь крупные капли дождя прошлись по повозкам и разлились над пустынными могилами.
— Теперь Роббинсу спокойно, — заметил Порги. — Господь уже послал дождь, чтобы смыть его следы с этой земли.
— Аминь, брат! — отозвался женский голос.
— Аминь, Иисус мой! — добавил другой.
§
В ранний послеобеденный час в день похорон Порги сидел у своей двери и беседовал с Питером. Старик некоторое время молчал, опустив седую голову, с выражением задумчивой нежности на морщинистом лице.
— Роббинс был хорошим человеком, — наконец произнёс он, — а этот негр Краун — убийца, и навсегда останется в беде. И вот Роббинс лежит мёртвый, оставив жену и сирот, а Краун ушёл своей дорогой, чтобы снова где-нибудь повторить то же самое.
— Ушёл наверняка. Думаю, уже прячется на Киттиуор-Айленде, в пальмовых зарослях, и верёвка ещё не сплетена, чтоб поймать его и повесить.
Порги вдруг замолчал и кивнул головой в сторону человека, только что вошедшего во двор. Новым гостем оказался белый мужчина коренастого сложения, в шляпе с широкими полями и с бородкой клинышком. Размахивая тяжёлой тростью, он уверенно пересёк двор, остановившись перед ними. Некоторое время он мрачно смотрел на них, нахмурив брови. Затем распахнул пиджак, показав полицейский значок и тяжёлый револьвер в нагрудной кобуре.
— Ты убил Роббинса! — резко бросил он Питеру. — И я повешу тебя за это. Та сейчас же пойдёшь со мной! — Он протянул руку и крепко схватил старика за плечо.