Дуглас Кеннеди – Послеполуденная Изабель (страница 40)
Тут вмешивалась Роза, давая Ребекке понять, что ни один из нас не несет ответственности за то, что произошло, и напрасно она себя корит. В ответ Ребекка грозилась уволить Розу. Я вступался за Розу, просил ее не обращать внимания на неуместные выпады Ребекки. Однако когда через неделю мы привезли Итана к нашему педиатру – доктор Эллингем был подробно информирован командой из Нью-йоркской больницы, – Ребекка опять впала в истерику, после того как он сказал нам, что хочет провести тщательное обследование слуха и вестибулярного аппарата Итана, поскольку опасается возможной глухоты. Эллингем также сообщил моей жене, что ей самой срочно нужна клиническая помощь, тем более что, как он узнал, она отказалась от седативных препаратов, которые ей прописали в больнице.
В такси по дороге домой я спросил Ребекку, почему она прекратила принимать валиум, который поддерживал ее в стабильном состоянии в течение последних десяти дней.
– Потому что я не заслуживаю стабильности. Потому что я не заслуживаю облегчения душевной боли.
По моему настоянию она начала посещать нового психотерапевта, и тот, в свою очередь, также попросил ее обратиться к психиатру, поскольку было ясно, что ей нужна фармакологическая помощь. Так она вернулась к валиуму, и на несколько месяцев ее состояние действительно стабилизировалось. И это было весьма кстати, поскольку за это время нам сообщили очень неприятную новость: в результате менингита Итан оглох на 75 %. Сказать, что для нас обоих это стало ударом, значит не сказать ничего. Мы были опустошены. Обратились к трем ведущим ЛОР-специалистам. Из них троих наибольшее доверие вызвала у нас деловая немка, доктор Хельга Серф – она провела всевозможные исследования и тщательно проанализировала все, что случилось со слухом Итана.
– По моей оценке, ситуация сложная. Какая-то незначительная функция барабанной перепонки еще осталась. Во внутреннем ухе пока ощущается некоторый эффект реверберации. Увы, менингит поражает нервную систему, что приводит к нейросенсорной потере слуха. Поскольку Итану еще нет и года и мы пока не можем в полной мере оценить, как он реагирует на слуховую стимуляцию, на данный момент можно определить, что, как вам уже говорили, он, вероятно, потерял три четверти нормальной способности слышать. Будет ли это означать, что мы сможем компенсировать это с помощью современных слуховых аппаратов? Нужно ли будет в конечном итоге обучать его языку жестов как форме общения? Сможет ли он овладеть речью и общаться обычным вербальным способом? Мне бы так хотелось дать вам определенные ответы, но… Я собираюсь рекомендовать, с вашего разрешения, даже на этой ранней стадии развития имплантировать в уши очень маленькие слуховые устройства, чтобы посмотреть, окажут ли они какое-то воздействие, позволят ли ему поглощать звуки и голоса, что критически важно для нормального развития ребенка. Мы продолжим очень внимательно следить за его состоянием и предпримем все необходимые шаги, чтобы Итан преодолел инвалидность.
Когда мы вернулись домой в тот день, Ребекка уложила Итана спать в его кроватке, пошла в ванную, заперла дверь и зашлась в крике на добрых полчаса. Она не впустила меня. Не откликалась на мои отчаянные попытки заставить ее выйти. В конце концов я решил позволить ей избавиться от скопившегося внутри горя и крикнул, перекрывая ее агонию, что собираюсь прогуляться.
Я направился в местный бар «У Чамли». Заказал пиво и шот ирландского виски. Закурил сигарету. Я закрыл лицо руками, стараясь не разрыдаться на публике, но чувствовал, что нахожусь на грани. Вот уже несколько дней я пытался держать в узде ужас того, что случилось с Итаном, с нами, как и навязчивую мысль о том, что не сумел защитить сына. Теперь я открывал для себя, что значит столкнуться лицом к лицу с трагической изнанкой жизни. Если не считать того, что я потерял мать и не знал отцовской любви, мне на самом деле выпало не так уж много трудностей в жизни. Никаких катаклизмов. Никаких страшных потрясений. Никаких чудовищных травм, полученных кем-либо из близких мне людей.
До сих пор.
Неужели трагедия – это цена, которую мы платим за то, что живем? Правда в том, что в жизни случаются катастрофы не без нашего участия. Взять хотя бы разводы: разве они происходят по вине только одной стороны? Разве вы не услышите разные версии одних и тех же событий, объясняющие каждая по-своему, что пошло не так и почему? Но существуют и злые ветры случайностей; когда огромное несчастье приземляется прямо в эпицентре вашей жизни. И для родителя нет большего горя или ужаса, чем беда с его ребенком. Теперь я стал отцом ребенка-инвалида. И я знал, что этот суровый, безысходный факт будет отныне определять всю траекторию моей жизни.
Ребекка посещала психотерапевта три раза в неделю. Мы могли себе позволить такие траты, и, похоже, эти сеансы на какое-то время стабилизировали ее состояние. Она объявила, что хочет бросить работу и целиком посвятить себя Итану. Я убедил ее оставить Розу как вторую пару рук (и, хоть я бы не сказал этого вслух, в качестве предохранительного клапана, если она снова войдет в штопор). Мы могли себе позволить оплачивать и услуги Розы. Так же, как и лучшее медицинское лечение для Итана. Хирургическим путем ему все-таки установили в уши микрослуховые аппараты. Ребекка уверяла, что они сильно изменили картину. Я не спорил с ней, но, судя по моим собственным попыткам говорить с ним громко, хлопать в ладоши у самого уха, было ясно, что Итан практически не реагирует на шум. Роза втайне согласилась со мной: мой сын, казалось, был заперт в безмолвном мире. Мы регулярно посещали с ним доктора Серф. Она советовала набраться терпения, посмотреть, улучшат ли со временем ситуацию слуховые аппараты в сочетании с его физическим развитием. Она не уставала повторять, что после тяжелого менингита еще слишком рано полностью оценивать степень и непоправимость повреждения слуха. Ребекка купила односпальную кровать, которая помещалась в углу детской, и именно там спала теперь каждую ночь. Наша сексуальная жизнь прекратилась. Хотя и не осуждая потребность моей жены находиться рядом с Итаном, я не раз намекал, что отсутствие близости не приносит нам никакой пользы; что брак без секса ведет в мутные воды.
– Наш ребенок неизлечимо болен, и все, о чем ты можешь думать, так это о том, чтобы кончить?
– Дело не в том, чтобы «кончить». Тут я могу обойтись своими силами. Речь идет о важном компоненте супружеской жизни…
– Я знаю много функциональных браков, где секс давно остался в прошлом.
– И это в основном пожилые пары, где презрение кипит под маской благополучия.
– Ты будешь удивлен, но нет.
– Почему мы не можем найти время хотя бы раз в неделю, чтобы провести вместе интимный момент?
– Потому, что теперь у меня есть более серьезные проблемы, и потому, что я чувствую себя такой же сексуальной, как сиденье унитаза.
– Хорошая метафора.
– Смирись.
– Нам нужна эта связь, Ребекка.
– Ничего не поделаешь, – решительно сказала она, закрывая тему.
Отчаяние – это арена, где большинство из нас оказывается в какой-то момент повествования, называемого жизнью. Как и трагедия, для меня это была новая территория. Меланхолия, как когда-то говорила Изабель, – внутреннее состояние души, которое я никогда не являл миру, все еще оставалось определяющей частью моей натуры. Но отчаяние стало для меня новым контекстом. Я старался проводить с сыном хотя бы час в день в течение рабочей недели и практически не отходил от него все выходные. Итан начинал делать первые шаги. Он редко улыбался и, казалось, был заперт в себе, едва реагировал на звук моего голоса. Я цеплялся за те моменты, когда крик как будто привлекал его внимание. Но только если очень громкий крик – и даже тогда я чувствовал, что он слышит лишь отдаленную вибрацию, несмотря на то, что сидел рядом. Доктор Серф советовала нам говорить с Итаном как можно громче, хотя и не переусердствовать, чтобы не подавлять его. Но проблески надежды были весьма условными. И я чувствовал растущее влияние хандры на мою психику: ощущение, что я погружаюсь в ползучую безнадежность, которая до сих пор была анафемой для меня, человека дела с жизненным девизом: «Я могу… все решаемо».
Дэвид, долгое время боровшийся с серьезной депрессией после развода, видел все признаки моего нарастающего отчаяния. Он настоял, чтобы я поговорил с его психотерапевтом – бывшим иезуитом Патриком Кифом, который имел свой кабинет в районе 50-х улиц и был одинаково строгим и гуманным. Он заставил меня выложить всю подноготную: о холодном воспитании, о теперь уже токсичном браке, о тоске по любви. Естественно, я рассказал ему все про Изабель, признался, что как будто потерял в себе что-то фундаментальное, когда оттолкнул ее. На что он ответил:
– Но если кто-то все время выражает двойственное отношение к тому, чтобы быть с тобой, а потом внезапно делает
Что же до Ребекки, он предупредил меня, что она демонстрирует явные симптомы биполярного поведения, и мне нужно защитить себя и Итана, если она выйдет из-под контроля. Судя по той картине, что я описал, мне придется либо смириться с ее безумными перепадами настроения и отклонениями, либо двигаться дальше… прихватив с собой Итана.