Дот Хатчисон – Розы мая (страница 53)

Он берет бело-голубой конверт с моими лекарствами, читает инструкцию и открывает два пузырька. Одна таблетка большая, две поменьше, и все три белые. Поворачивает мою руку ладонью вверх, кладет таблетки на нее. Потом встает, уходит на кухню и через секунду возвращается со стаканом молока.

– Знаю, ты поела, но молоко иногда создает хорошую подушку для препаратов.

– Хорошо знакомы с рецептурными лекарствами, а, Эддисон? – спрашивает мама.

Ему определенно неудобно, но он пытается это скрыть.

– Как подстрелят пару раз, так и выучишь пару фокусов.

Мама останавливает игру и, обернувшись, смотрит на него через плечо.

Не знаю, что она прочла в его лице, но комментариев не слышно. Мама просто возвращается к игре.

Я проглатываю таблетки. Выпиваю молоко.

Над головой мягко и раскатисто грохочет гром. За окном падает снег, и порывы ветра вертят и крутят белые пушинки и гонят вихри. В такую ночь хорошо сидеть дома, в тепле, вместе с любимыми и близкими. Я беру Эддисона за руку и тяну к себе, на среднее сиденье.

Чтобы прислониться к нему.

Он тоже прислоняется ко мне, и мы сидим и молча наблюдаем за мамой. Ему, наверное, нужно о многом меня расспросить. Может, и расспросит, когда подберет правильные слова. В том все и дело, что Эддисон знает меня.

Думаю – и почти уверена, что это так, – он ждет новостей о Джошуа: выживет тот или нет. Ответ на этот вопрос и определит дальнейший ход вещей, ведь так?

Возможно, нет.

Во всяком случае, не с юридической точки зрения.

– Что у тебя с руками? – бормочу я, уткнувшись в его рубашку.

– Долгая история. Обещай только, что не станешь спрашивать Мерседес – у нее на этот счет своя версия.

Я тихонько фыркаю.

В конце концов к нам всем приходит вечер. Формально Эддисон здесь, чтобы охранять нас, как охраняла Стерлинг, но оставлять члена семьи на диване неправильно, и мы устраиваем его в маминой комнате. Не в моей же, в конце концов. Подозреваю, он и сам так думает. Мама помогает мне приготовиться ко сну, и в какой-то момент я, закрыв глаза, представляю, что это Чави толкается в одной со мной узкой ванной и чистит рядом зубы.

Мы вместе сворачиваемся на моей кровати, и мерцающий огонек электрической свечи бросает тени на рамку с фотографией Чави и стену за ней. Плюшевый медвежонок, подаренный Мерседес при нашей первой встрече, живет обычно на туалетном столике, но сегодня лежит под моей распухшей скулой.

Этих мягких медвежат у нее, должно быть, бездонный запас, и она раздает их жертвам и их родственникам всегда, когда приезжает к ним домой или на место преступления. Уютная тогда, игрушка уютна и сейчас.

И этим же самым медвежонком я запустила в Эддисона, когда впервые встретила его. Вот так-то.

– Не совсем так, как планировалось, – говорит наконец мама голосом чуть громче шепота, и я снова хихикаю. А потом уже смеюсь вовсю, и она тоже, и мы хохочем как сумасшедшие и не можем остановиться из-за того, как забавно у нее это прозвучало. И даже когда мы умолкаем, запыхавшись, у меня все еще горят от боли ребра.

– Я знала, что Арчер уедет. – Я перехожу на более серьезный тон. – Мне только не пришло в голову, что он спрячется так далеко. Думала, ну, будет где-то на расстоянии крика. Я… – Выдыхаю, задерживаюсь на вдохе и выдыхаю еще раз. – Я испугалась.

– Еще бы. – Мама поворачивается, придвигается ближе, прижимается щекой к моей щеке и подбородком в плечо. – Я не могла работать. Едва удерживалась, чтобы не сорваться и не поехать за тобой.

– Монстров не осталось и убивать некого, – шепчу я.

– Был один, и того больше нет?

– Слава богу.

– Как ты думаешь… – Мама снова умолкает, и это так на нее не похоже, что я бы повернулась и посмотрела, если б не запротестовали ребра. Вместо этого я нахожу ее руку и переплетаю пальцы с ее пальцами у себя на животе. – Очень долго мы с тобой были против остального мира, – продолжает она, сама прерывая затянувшуюся паузу. – Но теперь у нас есть наши агенты, у тебя есть Инара и твои ветераны… Может быть, пора приоткрыться немного?

– Попробую найти друзей в Париже. Не просто нехотя позволю им быть, как с Эми, но постараюсь по-настоящему.

– Хорошо. А что бы ты подумала…

Каким бы ни было продолжение, оно казалось невозможным.

– Некоторые наши родственники учатся или работают в университетах на континенте. Есть даже в Париже. Мы могли бы попробовать установить связи с ними, поискать подходы к старшим поколениям…

– Подходы к тем, кто выше?

– Я сказала то, что сказала. – Ее губы легко касаются моего уха, дыхание подстраивается под мое. – Ты могла умереть сегодня, милая, а я поймала себя на мысли, что не хочу остаться совсем одна. Справлюсь, конечно. Смогу. Но не хочу. А еще я поняла, что если что-то случится со мной… я знаю, о тебе позаботятся. Вик удочерил бы тебя, не раздумывая. Просто подумала… Ох, Прия, ты знаешь, как я не люблю изливать чувства.

Я тихонько смеюсь и сжимаю мамины пальцы.

– Кузены и кузины – совсем неплохо. С них вполне можно начать.

Она снова надолго умолкает, ее пальцы выписывают круги на моей рубашке.

– Он испугался?

– Да.

– Хорошо.

Адреналиновый криз, лекарства, теплый, уютный мамин бочок… и все равно я не ожидала, что так легко и быстро уйду в забытье. Не усну, но определенно уплыву.

А потом звякает телефон.

Мама поднимается на локте и берет его с ночной тумбочки.

Номер Инары, но сообщение адресовано нам обоим: мне и Эддисону. Это какое-то изображение, но на локскрине его не разобрать. Мама передает телефон мне, и я разворачиваю картинку.

Инара стоит рядом с другой девушкой, примерно нашего возраста, но заметно ниже. Вокруг сияет неоном Таймс-сквер. В руках у девушек постеры, на лицах опасные улыбки. У той, что пониже, постер кричит золотым блеском, у Инары – серебряным. Короткое, из трех букв, послание предлагает – в грубой форме – неким «плохим парням» удалиться по известному адресу. Из комнаты по другую сторону холла доносится глухой стук и проклятие: «Чтоб тебя, Блисс!»

– Впечатляет, – фыркает мама. – Разгуливать по Таймс-сквер с таким пожеланием… Чудненько.

– С пожеланием, – чинным тоном начинаю я, – отъе… – Закончить не получается, я срываюсь на смех.

Отключаю звук и кладу телефон на тумбочку, но уснуть не успеваю – он начинает вибрировать и жужжать – значит, Эддисон и Инара перебрасываются сообщениями. Удивительно, но звук совсем меня не раздражает. Скорее наоборот.

Джеймсон Кармайкл – также известный как Джошуа Гэбриел – умирает в четверг, пятого мая, в восемь сорок семь утра по горному времени.

В себя он так и не пришел.

Хорошо это или плохо, определенного мнения у Эддисона нет. Признание или хотя бы возможность допросить его пошли бы на пользу следствию, но в глубине души он даже рад, что никто не услышит попыток убийцы оправдать свои злодеяния. Кое-какую работу еще нужно довести до конца, после чего семьям жертв сообщат о выводах следствия, но ощущение завершения уже есть.

Вик и Финни отправляются в Техас поговорить с миссис Юдорой Кармайкл, а когда Вик возвращается, у Эддисона при взгляде на старшего напарника мурашки ползут по коже. Дочери Вика едва ли не привязывают отца к дивану и, рассевшись вокруг с закусками, запускают бесконечный поток мультфильмов. Так он всегда поступал с плохими парнями, и его девочки слишком умны, чтобы не понимать, что эта дорога с двусторонним движением.

Наконец девочки засыпают. Вик выбирается из-под них, прикрывает обеих одеялом, устраивает так, чтобы они не свалились с дивана, и подает знак напарникам снаружи. Они следуют за ним, но только после того, как Эддисон делает снимок и отсылает его Прие.

В конце концов, она была в прошлом частью этой щенячьей кучки.

Спустившись по дорожке, они выходят к небольшой спортплощадке, на скамейках которой прошло немало импровизированных конференций. Вик тяжело садится. Выглядит он постаревшим. Рамирес устраивается у него за спиной и вытягивает ноги во всю длину скамейки. О том, чтобы оставить место Эддисону, никто не позаботился, да он почти никогда и не садится во время серьезных обсуждений, если есть возможность походить.

Вик опускает руку в карман и достает пачку сигарет и зажигалку.

– Ни слова ни жене, ни маме, – предупреждает он и предлагает угоститься.

Эддисон тут же откликается. Рамирес качает головой.

– А что, твоей подруге из контртеррористического вкус не нравится? – спрашивает Брэндон.

– Знаешь, у нее имя есть. – Прежде чем Вик успевает убрать пачку, он тоже вытаскивает сигарету.

– Миссис Кармайкл была совершенно разбита, – говорит Вик, выпуская длинную, тонкую струйку дыма. – Последний раз она видела сына, когда тот уехал из дома через несколько месяцев после смерти сестры. Поначалу она впала в истерику, а когда успокоилась…

– Начала менять показания относительно того, при каких обстоятельствах видела его, – заканчивает за старшего напарника Рамирес.

Вик кивает.

– Он всегда заботился о Дарле Джин, оберегал ее. Очень внимательный старший брат. Ему не нравилось, что мальчики обращают на нее внимание, а она обращает внимание на мальчиков. Не нравилось, как она одевалась, что говорила. Оглядываясь в прошлое, миссис Кармайкл припомнила, что к сестре он относился с бо́льшей нежностью, чем обычно относятся к сестрам братья, но зато они не ругались и не дрались, и она не придавала некоторым странностям никакого значения.